<< Главная страница

Мария Семенова. Право на поединок





Книга Марии Семеновой повествует о новых приключениях знаменитого Волкодава. История продолжается!

АВТОР СЕРДЕЧНО БЛАГОДАРИТ:
своих родителей, имевших терпение все это выслушивать,
а также:
фантаста Павла Вячеславовича Молитвина,
парамедика Павла Львовича Калмыкова,
сэнсэя Владимира Тагировича Тагирова,
и всех своих товарищей по татами:
мастера Вадима Вадимовича Шлахтера,
бывалого человека "Медведя",
инженера по компьютерам Хокана Норелиуса (Швеция),
за ценнейшие соображения и бескорыстную помощь!


Ты - все за книгой, в чистом и высоком,
А я привык тереться меж людьми.
Тебя тревожат глупость и жестокость,
А я- мне что! Меня поди пройми.

Различье наше - в чем-то самом главном.
Я хмур и зол. Ты - светоч доброты.
Тебе не стать, как я, а мне подавно,
Мой славный друг, не сделаться, как ты.

Твою ученость превзойдут едва ли,
А дело к драке - тут меня держись.
И может статься, боги не дремали,
Таких несхожих выпуская в жизнь?..



1. Бортник и его сын


Догорел закат, и полная луна облила лес зеленоватым мертвенным серебром. Бледный свет скользил по пушистым еловым ветвям, окутывал мерцающей дымкой круглые холмы предгорий и сообщал чеканную ясность далеким вершинам Засечного кряжа. Вдоль говорливой протоки, в которой полоскала белые кисти только что расцветшая черемуха, шагали, направляясь в сторону гор, двое путешественников. Один был стройный молодой аррант с красивой шапкой тугих золотистых кудрей и тонкими, изысканными чертами лица. Такие лица нередки в знатных коренных семьях Аррантиады. Он и одет был, по обычаю своей страны, в льняную рубашку, плащ и сандалии. Юноша улыбался, с видимым удовольствием вдыхая ночной холодок. Так смотрит вперед человек веселый и смелый. Будь кругом посветлее, на пальцах у него обнаружились бы следы чернил.
Второй мужчина был на полголовы выше арранта и заметно шире в плечах. В отличие от спутника, он не был похож на точеную старинную статую, зато двигался, по давней привычке, совершенно бесшумно. Он шагал босиком, неся на плече мягкие кожаные сапоги, связанные тесемками. Лунный свет метил резкой тенью длинный шрам на левой щеке. Шрам тянулся от века до челюсти, пропадая нижним концом в короткой густой бороде. И смотрел этот человек вперед совсем не так, как аррант. В светлых глазах не было ни улыбки, ни предвкушения. Он привык рассчитывать на худшее и ждать любых пакостей от судьбы. И судьба ни в коем случае не могла бы похвастаться, что он эти ее пакости безропотно принимал.
- Скоро придем, - сообщил он своему спутнику. Сам он .был из племени веннов, но по-аррантски изъяснялся без акцента, со столичным изысканным выговором; учитель в свое время попался уж больно хороший. Кудрявый парень обернулся на ходу, вопросительно посмотрел на него, и венн пояснил: - Дымом пахнет.
Аррант потянул носом и ничего не почувствовал, но на всякий случай кивнул. Говорит - пахнет, значит, действительно пахнет. Сейчас еще скажет, что там варят на ужин. Аррант был гораздо образованней и ученей своего сотоварища, но некоторые поступки и качества венна трудно было изменить убогими человеческими мерками. Например, его нюх. Или способность видеть в темноте почти так же хорошо, как днем. Когда приличные люди не могли различить ни зги, он способен был собирать иголки, раскиданные в траве. Хватало и иных странностей. У венна даже не было порядочного человеческого имени, только прозвище: Волкодав. Оно, впрочем, удивительно ему подходило. И он однажды обмолвился, будто предок его рода в самом деле был Псом-оборотнем, спасшим Праматерь племени от лютых волков... Молодой ученый про себя полагал подобные россказни чепухой, досужими выдумками варварского племени. Но бывали моменты, когда...
А впрочем, по большому-то счету, какое это все имело значение? Да никакого.
Венн шел следом за аррантом, в трех шагах, и не без некоторого раздражения думал о том, что они еще недостаточно удалились от Врат. А значит, непременное желание Эвриха провести эту ночь под жилой крышей было, мягко говоря, порядочной придурью. Пару лет назад Волкодав успел- таки с избытком наследить в здешних местах. И вовсе не рвался зря мозолить глаза.
Эврих честно объяснил ему причину своего желания. Всякий раз, проходя Вратами в этот мир, он до урчания в животе боялся самой первой встречи с его обитателями. Ну, а от того, чего боишься, следует либо по возможности бегать - в чем немного достоинства, да и получается не всегда, - либо набраться смелости и шагнуть навстречу, а там будь что будет. Так он и теперь хотел поступить, и в этом Волкодав был с ним совершенно согласен. Другое дело, мог бы грамотей обождать с утверждением духа и до той стороны перевалов. Где некому будет узнать одиноких странников, озлиться и устроить погоню... Так нет же, вздумалось доказывать свою храбрость прямо сейчас. До дела дойдет - кому, спрашивается, отдуваться придется?..
Волкодав ворчал про себя, шагая вперед, но вслух не говорил ничего. Милосердные Боги привесили ему язык не тем концом, который требовался для красноречия. Дешевле будет не связываться и заглянуть-таки на дымивший поблизости двор. Не сплошь же разбойники здесь живут. Хотя и не подарок, конечно, - сегваны. Давние переселенцы, выжитые со своих северных островов нашествием Ледяных Великанов. Эти Великаны жили и разрастались в горных долинах. Временами они высовывали оттуда грязно- белые пятки и сталкивали с земли все, что попадалось: дом - так дом, огород - значит, огород. Оттого островные сегваны уже не первое поколение семьями переправлялись на материк. Иногда они забывали, что едут не на дикое место. О том, чем в таких случаях порою кончалось дело, Волкодав вспоминать не любил. Потому что тогда у него начинали чесаться шрамы от кандалов на шее и на запястьях и хотелось, как когда-то, задушить первого попавшегося под руку сегвана. А это было плохо и недостойно потомка Серого Пса.
Еще Волкодав видел, что хозяин близкого уже двора был бортником. Венну несколько раз попадались на глаза дуплистые липы, отмеченные особым знаменем: тремя вертикальными полосами, перечеркнутыми косым крестом. Волкодав про себя отметил, что человек, наносивший знамена, чтил Правду лесную и не обижал доброе дерево, приютившее медоносный рой. Бортник не ранил коры, чертил знаки как подобало, кистью и краской. Может, и вправду с ним можно дело иметь...
Потом мужчины вышли на обширную поляну, и венн поблагодарил Лешего за тропинку. Воистину жаль было бы топтать спящие цветы, покрывавшие поляну от края до края. В северном конце виднелись ульи, сплетенные, как было принято у сегванов, из толстого соломенного жгута.
Скоро между деревьями показался и двор, обнесенный высоким, крепким забором. По ту сторону забора сейчас же в несколько голосов залились псы.
Бортник Бранох с чадами и домочадцами собирались уже ложиться спать, когда снаружи встрепенулись собаки. Люди в предгорьях, бывало, шатались всякие, а потому в дополнение к охотничьим лайкам Бранох год назад привез с галирадского торга суку и кобеля знаменитой сольвеннской породы. Это были поджарые, остроухие, зубастые псы, исходящие бешеной злобой при малейшем признаке чужаков. И чуть не от рождения знающие, как поступать, если замахиваются ножом.
К прочной дощатой калитке извне было приделано кованое кольцо. Пока Бранох переглядывался с сыновьями, за это кольцо взялась решительная рука и громко постучала в гулкие доски. Делать нечего, мужчины вооружились копьями и пошли разбираться.
Сольвеннские сторожа неистово хрипели в ошейниках и поднимались на задние лапы, натягивая цепи. Лайки вертелись и гавкали перед калиткой, но за забор не совались.
- Кто там? - не слишком ласково осведомился Бранох, раздвигая сапогами пушистые собачьи бока. - Кого Хегг среди ночи по лесу носит?..
- Пусти до утра, добрый хозяин! - долетел снаружи звонкий молодой голос. - Мы мирные странники, людям никаких обид не чиним!
Бранох недовольно нахмурился. Ему не нравилась явная молодость говорившего. Да и в мирные намерения стоявших по ту сторону тына он, Хегг проглоти, не больно-то верил. То есть, лучше сказать, не верил совсем.
- Идите-ка вы своей дорогой, перехожие люди, - посоветовал он незваным гостям. - А то как бы у меня злые собаки привязь не оборвали.
Двух ночей еще не минуло с той поры, как такие же ночные пришельцы пожаловали к кострам пастухов, присматривавших за скотиной богатого соседа, сыродела. Сыр, сметану и знатное масло соседа уважали в стольном Галираде, не брезговал отведать и сам кнес, Глузд Несмеянович. Однако пришельцы никакого вежества не понимали. Нахально водворились к огню и потребовали, чтобы работники сейчас же зарезали им на ужин корову. Да не какую-нибудь старую и жилистую, а молодую, нежную и жирную. Висельников было числом семеро, пастухов больше, и пастухи затеяли было дать отпор. Однако нарвались на отъявленных вояк, наемников, зарабатывавших на жизнь беспощадным умением драться... В общем, кончилось дело выбитыми зубами и сломанными ребрами. Благодарение Храмну хоть за то, что никого не убили. Зато, словно в насмешку, прирезали самую лучшую молочную корову соседа, от которой добрый сыродел думал в этом году дождаться еще и теленочка. Остальных коров, разбежавшихся по лесу, пастухи и нынче еще собрали не всех. Бортник тихо подозревал, что сосед, горько плакавший над искромсанной тушей любимицы, предпочел бы похоронить вместо нее одного-двух разинь, не сумевших отстоять хозяйского стада. У самого Браноха работников не было, только сыновья, невестки да внуки. Пустишь чужаков в дом, ведь не оберешься беды. А не пустишь - как разойдутся еще ульи-то поджигать... Нет, надо гнать сразу и так, чтобы обратную дорогу забыли. Тем более что младший сынишка, Асгвайр, уже приник острым молодым глазом к нарочно пробуравленному отверстию и обнадежил:
- Их там, батюшка, всего-то двое и есть. Бранох отстранил меньшого и посмотрел сам. Если бы перед калиткой переминалось двое беззащитных горбатых калек, почтенного сегвана, вероятно, уколола бы совесть. Но на вытоптанной плеши стояли два крепких плечистых парня, по виду - сами кого хочешь сожрут. Особенно не понравился Браноху тот, что был повыше. У него, ко всему прочему, еще и серебрился над правым плечом безошибочно узнаваемый черен меча, и бортник понял: Хегг вывел к его подворью отставших приятелей тех семерых.
- Спускай Волчка! - велел он младшему сыну.
Ошейник лютого кобеля был пристегнут к цепи особым хитрым устройством, за которое Бранох заплатил мастеру кузнецу два горшка лучшего цветочного меда. Как ни рвись пес, защелка держала надежно. Зато спустить мохнатого зверя легко могла даже маленькая внучка, не говоря уж про семнадцатилетнего сына. Не надо возиться, расстегивать непослушную пряжку. Надави двумя пальцами - и пес полетел...
...И пес полетел. Бурой молнией через двор, оставив свирепую подругу беситься и подвывать на цепи. Потом, без задержки, в нарочно для него устроенный лаз под калиткой. Лайки звонким горохом выкатились вслед вожаку. За тыном испуганно вскрикнули. Сыновья бортника захохотали и полезли смотреть через забор. Самому хозяину вскакивать на приступок было вроде как не по достоинству, но и он не утерпел, вспрыгнул.
И очень вовремя. Потому что глухой кровожадный рык Волчка вдруг сменился виноватым, просительным поскуливанием. Бранох воздел голову над забором и увидел, что грозный пес протирал брюхом землю, ласкаясь к присевшему на корточки рослому незнакомцу. Кобель даже не то чтобы вилял хвостом - прямо-таки извивался всем задом, словно восторженный щенок. Остроухие лайки вертелись тут же, умильно визжали, почтительно обнюхивали бродягу, норовили лизнуть. Ну прямо родич любимый в гости пожаловал.
Бранох что-то не припоминал этаких радостей, даже когда он сам, вскормивший хозяин, возвращался домой после долгой отлучки. Бортник почти суеверно подумал о том, что псы, кажется, в один миг успели возлюбить пришлеца, точно родного. И пожалуй, убежали бы следом за ним, вздумай только он их поманить. Мелькнуло и совсем тревожное: а вознамерься он их натравить на обитателей дома...
Между тем собачий родственник выпрямился. Луна светила ярко, и Бранох, без того жестоко ошарашенный поведением верных псов, загоревал окончательно. Волосы незнакомца были заплетены в две косы и перетянуты ремешками. Венн!.. Только этого племени ему тут еще не хватало!..
Бранох вполголоса помянул трехгранный кремень Туннворна и украдкой оглянулся на сыновей. Сыновья творили охранные знаки могучего Храмна, Отца Премудрости, и Роданы, Подательницы Потомства. Все знают, что псы никогда не лают на колдунов. И еще - на Богов, когда Они решают почтить людей Своим посещением. Но чтобы порядочный сегванский Бог явился в облике венна?.. Ясное дело - колдун!
Тем временем венн обозрел головы бортникова семейства, торчавшие над тыном, и впервые подал голос:
- Может, пустишь собачек обратно во двор, хозяин? Да и нас с ними заодно...
Сказано это было безо всякой угрозы, но Бранох отчетливо понял: лучше пустить. Потому что венн, если пожелает, войдет все равно. И не помешает ему ни крепкий тын, ни четверо сыновей. Уж не поминая о внуках.
Бортник поднял из ушек крепкий брус и обреченно отворил калитку. Венн неторопливо двинулся внутрь. Свора преданно повизгивала, заглядывала ему в глаза. Его спутник, молодой красивый аррант, шел рядом. Бранох отметил, что он взирал на происходившее с любопытством, но без особого удивления.
Пока хозяин двора и его сыновья растерянно соображали, как же поступать дальше, из дому вышла хозяйка, почтенная Радегона. И тотчас показала, что только женщина по-настоящему достойна править домом и вести племя. Она спокойно пошла навстречу жутковатым гостям, держа в руках большую свежую лепешку, поджаренную по-сегвански, с луком и гусиными шкварками:
- Отведайте, добрые гости.
У Браноха сразу отвалился камень от сердца. Венн, а за ним и аррант низко поклонились женщине, оторвали по куску лепешки и отправили в рот. Значит, вправду не держат за душой зла. Бортник с сыновьями подошли разделить трапезу, и только тут Бранох припомнил, что венн заговорил с ним, пока стоял перед калиткой. Не будь старый сегван настолько поражен изменой собак, он уже тогда сообразил бы, что можно не опасаться беды. Венны считали бесчестьем убивать тех, с кем довелось разговаривать. По их вере, слово накладывало узы не менее прочные и святые, чем совместно съеденный хлеб.
А впрочем, сказал себе Бранох, даже и венны, бывает, меняются, если подолгу не живут дома. И вообще, чего только не дождешься от людей в нынешние времена...
- Посели, Асгвайр, гостей в клеть, - велел он младшему сыну. Асгвайром паренька звали на улице и во дворе. Под родной крышей, в ближнем кругу родни, жило совсем другое имя, и его случайным прохожим знать было незачем. И уж к домашнему очагу их, само собой, пускать тоже не стоило.
- Я странствующий ученый из благословенной Аррантиады, люди так и называют меня - Собиратель Премудрости, - представился спутник венна. - А это мой слуга и телохранитель. Я зову его Зимогором.
Бранох только кивнул, в свою очередь называя себя и семью. Он ничуть не сомневался, что имена гостей тоже имели весьма слабое отношение к истинным.
Двор внутри тына оказался устроен примерно так же, как и большинство сегванских дворов, виденных до сих пор Волкодавом. Посередине - длинный дом с единственной дверью, обращенной на юг. Дом напоминал продолговатую насыпь, снизу доверху заросшую травой и цветами; лишь в двух местах зеленый покров нарушали отверстия дымогонов. Волкодав знал, что внутри скрывался уютный бревенчатый сруб, очаги в полу, широкие лавки вдоль стен и спальные клетушки по числу малых семей. Снаружи стены и крыша дома были толсто засыпаны камнями и землей и выстланы дерном. Переселившись с голого острова на материк, в изобильные лесом места, сегваны упрямо продолжали строить жилье по прародительскому завету. Только рубленые клети, видневшиеся поблизости, были точно такими, какие ставили у себя коренные местные жители. Ну да клеть - это не дом с очагом, святости в ней немного.
Асгвайр отворил для гостей дверь, зажег лучину, вставленную в кованый железный светец, и предложил стелить постели на опрятном берестяном полу. Пахло в клети хорошо: медом и хлебом. Асгвайр уже собрался прочь и прикрывал за собой дверь, когда в смыкавшуюся щель, беззвучно извернувшись в полете, проскользнула снаружи большущая, с голубя, летучая мышь. Пока сын бортника испуганно соображал, как будет выпроваживать ночного охотника вон, ушастый зверек деловито облетел покойчик кругом, а потом вспорхнул на плечо венну - и устроился там, словно на привычном насесте.
Выкатываясь за порог, Асгвайр все же уступил жгучему любопытству и обернулся. И увидел, как Зимогор поднял руку и дружески погладил маленького летуна. А тот ласково потерся мордочкой о его шею. Асгвайр чуть не споткнулся о собак, расположившихся у крыльца, и побежал в дом. Все-таки колдуны!.. Во имя волосатых ляжек Туннворна, колдуны!..
- Ну вот! - сказал Эврих, когда за юным сегваном бухнула дверь. - Как сейчас заложат с той стороны да подпалят, чтобы какой ворожбы не сотворили...
Венн хмыкнул:
- Ты под крышей ночевать рвался, не я. Он не стал напоминать Эвриху о законе разделенного хлеба, чтимом, насколько ему было известно, простыми сегванами свято. В просвещенной Аррантиаде этот закон, как и многие другие незыблемые древние установления, был почти позабыт. Арранты по- прежнему встречали приезжих людей угощением, но уже немногие доподлинно знали, почему так. Вот пускай Эврих и боится. Впредь на пользу пойдет.
Через некоторое время в дверь заскреблись. Волкодав, как полагалось "слуге и телохранителю", ее отворил. Оказывается, это Асгвайр принес позднюю вечерю гостям.
Волкодав принял деревянное блюдо, поблагодарил юношу и сказал:
- Отведай с нами угощения, сын славных родителей.
В таких случаях у сегванов упоминалось лишь об отце, но венн, выросший на том, что в семье правила мать, побороть себя не умел. Асгвайр осторожно присел на высокий, в локоть, порог. Мыш немедленно снялся с деревянного гвоздя, на котором висел, подлетел к хозяйскому сыну, сел рядом на толстое бревно и принялся любознательно обнюхивать его руку. Волкодав отметил про себя, что насторожившийся паренек руки не отдернул.
На блюде лежало обычное сегванское угощение: ячменные лепешки, жареная рыба, творог и мед. И жбан с сывороткой, которой это племя запивало почти всякую пищу. И еще печеная в сметане прошлогодняя тыква, сохранять и готовить которую переселенцев научили местные сольвенны.
Асгвайр во все глаза смотрел на двоих чужаков. Он нисколько не сомневался, что аррант слукавил, назвавшись странствующим ученым. Дураку ясно, что не бывает ученых таких молодых, загорелых и широкоплечих. Ученые - это длиннобородые старцы, изможденные и высохшие за книгами. И если они путешествуют, то с целыми караванами стражи и слуг. А вовсе не с единственным телохранителем.
Заметив внимательный взгляд юноши, мнимый ученый обратился к нему:
- Медоносны ли пчелы твоего батюшки, друг мой?
- Милостью Храмна, не жалуемся, - с готовностью ответил. Асгвайр. Начало беседе было положено, и он отважился спросить: - Не в обиду будь сказано, куда ты держишь путь отсюда, почтенный? Наверное, в Галирад, на праздник?
Волкодав уже вытащил из заплечного мешка небольшую чашку, покрошил в нее хлеба, рыбы, тыквы и творога и залил все сывороткой - для Мыша. При этих словах Асгвайра он мысленно пробежал в уме все сольвеннские праздники и удивился, не припомнив подходящего. Эврих, видимо, подумал о том же.
- Прости мое невежество, отпрыск славного батюшки, - медленно проговорил аррант. - Я давно не бывал в здешних местах. Какому празднику нынче радуются в сольвеннской державе?
- Ну как же! - в свою очередь удивился Асгвайр. - Государыня кнесинка подарила государю наследницу. Неужели ты не слыхал?
Эврих, не утерпев, оглянулся на Волкодава.
- Я действительно давно не бывал здесь, - сказал он затем. - Больше двух лет. Когда я прошлый раз приезжал в Галирад, городом правил кнес Глузд Несмеянович, и он, к несчастью, был вдов. Как раз тогда он выдавал замуж дочь, но она, сколь я знаю, так и не доехала до жениха... пропала где-то в горах. Это было большое горе. Возможно ли, чтобы кнесинка Елень...
- Да нет! - тряхнул головой Асгвайр, так что за плечами мотнулся длинный хвост русых волос, связанных шнурком на затылке. - Храмну было угодно, чтобы государыня Елень Глуздовна так и не возвратилась. Глузд Несмеянович, храни его наши и сольвеннские Боги, по-прежнему вождь и правит мудро и справедливо. Только теперь он снова женился, и жена родила ему девчонку. То есть мы, сегваны, считаем, что лучше бы мальчишку, но по их Правде женщина тоже может наследовать...
Боязливая застенчивость понемногу оставляла его, он разговорился и был очень рад, что может чем-то удивить бывалых путешественников.
- Сколько я помню, кнес много зим скорбел по жене, - сказал Эврих задумчиво. - Кто же та, что сумела так счастливо утолить его скорбь?
- Она родом вельхинка, - ответил Асгвайр. - Вельхи, они и так гордые, а теперь вовсе зазнаются. Особенно ключинские, - слышал, может, это те, что на Сивуре живут. Теперешняя государыня раньше была воительницей и служила кнесинке Елень, когда ту везли к жениху. Я слышал, она вправду здорово дерется и спуску никому не дает. Она сражалась у Трех Холмов и еще потом, когда сопровождала дочь кнеса. Люди говорят, она ничего не боится. Еще говорят, будто она очень красивая, хотя и черноволосая. Ее зовут Эртдн, дочь Мохты Быстрых Ног. Забавные имена у этих вельхов, правда?
Волкодав невольно отвернулся, пряча глаза. Он понял, о ком шла речь, сразу, как только услышал, что новая кнесинка была родом из вельхов. Эртан!.. Венн вспомнил гордую голову в короне черных кудрей, бесстрашный взгляд серых глаз, маленькие руки, легко управлявшиеся и с тяжелым мечом, и с поводьями стремительной колесницы... Полуобнаженное, залитое кровью тело и длинный нож, торчавший у левой груди... Госпожа кнесинка Эртан определенно найдет, о чем рассказать маленькой дочери, когда та подрастет и захочет стать воительницей, как мать.
- Как люди зовут девочку? - неожиданно для себя самого спросил он Асгвайра. И услышал в ответ:
- Любимой. По первой жене государя. Эврих заговорщицки воздел палец, потом порылся в кожаной сумке, вытащил глиняную бутылочку и налил понемногу в три кружки:
- Да продлят Боги Небесной Горы дни доброго кнеса и молодой кнесинки и да оградят Они безгрешную малышку от всякого зла!
Асгвайр искренне присоединился. Они выпили по глотку чудесного виноградного вина, привезенного с родины Эвриха. Ласковый жар тотчас разбежался внутри, помогая отвлечься от забот и насладиться беседой.
- Так ты, почтенный ученый, в Галирад направляешься? - снова спросил Асгвайр.
- Нет, - ответил аррант. - Мы теперь через горы, в Нарлак.
Волкодав про себя только покривился. И что за нужда была вот так вываливать чужому парню свои истинные намерения?.. Нарвешься на разбойного подсыла, а то вовсе на дурной глаз! Эврих, однако, был воспитан иначе. За что время от времени и платился.
А у Асгвайра уже разгорелись глаза:
- В Нарлак!.. Значит, не ошибся отец, и вы в самом деле друзья тем семерым?..
- Каким семерым?..
Асгвайр стал рассказывать о похождениях семерки наемников, наведшей страху на соседа-сыродела и его трусливых подпасков.
- Вот это люди!.. - восхищенно смаковал он драку с работниками. - Таким никто не указ! Захотели - и взяли, что приглянулось! Так всегда поступают герои. Пастухов было двенадцать, но они разбежались, как крысы!
Все то, что самого Браноха приводило в ужас и возмущение, у его младшего сына вызывало восторг. Волкодав заподозрил, что у мальчика были крепкие нелады с кем-то из упомянутых пастухов и что выяснение отношений вряд ли обходилось без ссадин.
- Как я понял, среди той семерки были сегваны, - продолжал Асгвайр. - Наши, островные. Значит, не все еще к земле приросли, не у всех вместо крови такая вот сыворотка потекла...
Волкодав сказал ему:
- Жалко, что они проходили не через ваш двор. Он-то слишком хорошо знал, что наемники вполне могли не только слопать корову и разметать ульи, но еще и начать ловить за волосы пригожих сестренок Асгвайра. Однако тот не заметил насмешки.
- Ты прав: жалко! - вздохнул юный сорвиголова. - Я попросился бы с ними! Что мне здесь, дома? Я четвертый сын у отца. Я надеюсь, Храмн в Своей мудрости еще долго не станет призывать нашего батюшку, но дойдет ведь когда-нибудь и до наследства! И что мне достанется? Рой, вылетевший из улья?.. Вот уж спасибо. А наемники... Им щедро платит тот, к кому они нанимаются. И еще они берут добычу. Что взял оружием, то и твое, ни на кого не надо оглядываться! Их все девушки любят! А если они погибают, то погибают в бою, с мечами в руках, и Длиннобородый берет их на небо, сражаться и пировать в Дружинном Чертоге!
Волкодав про себя полагал, что сегванский Небесный Вождь таких вот наемников если куда и отправлял, то разве в чернейшую преисподнюю, клацать зубами на вековечном морозе. Какому Богу любезны насильники и убийцы?..
- Ваши друзья наверняка идут в Нарлак по тропе, проложенной мимо Утеса Сломанных Крыльев, - блестя глазами, продолжал юный сегван. - Они тоже были пешком: горы у нас тут не очень высокие, только на лошади все одно не проедешь...
Волкодав это знал. Здешний кряж потому и назывался Засечным, что нашествия из Нарлака можно было не опасаться.
- ...Но если вы возьмете меня с собой, я покажу вам короткий путь. Там почти все время надо лезть, но зато мы нагнали бы тех семерых еще до Утеса...
- Они нам не друзья, - хмуро сказал Волкодав. - И мы тебя с собой не возьмем, даже если твой отец разрешит.
У мальчишки расцвели на щеках горячие малиновые пятна:
- Мне семнадцать зим, я взрослый мужчина! Такому, как я, в старину уже подарили бы боевой корабль, чтобы стал кунсом и славу себе завоевывал! У меня и меч есть, вот! Я его в земле нашел, вычистил!
Он даже забыл удивиться тому, что, когда дошло до самого интересного, речи неожиданно повел слуга, а господин замолчал.
- И никакие они не герои, - точно не слыша, безжалостно приговорил Волкодав. - Ворье и разбойники. А ты научился мечом владеть, ну и молодец. Может, пригодится дом защитить.
Он видел, что Асгвайр оскорбился. Юный сегван так и заерзал на месте, не наговорил резкостей только потому, что помнил о гостеприимстве. Терпи все, что делает гость. Ибо почем тебе знать, кто перешагнул твой порог? Человек вроде тебя самого или дух лесной, похитивший людское обличье? Могущественный волшебник? Или вовсе Бог, надумавший проведать и испытать Своих чад на земле?.. Легенды немало рассказывали, что случается с теми, кто обижает гостей.
Вот и Асгвайр - задушил бы этого Зимогора за оклеветанную мечту!.. - вежливо посидел в клети еще какое-то время, рассуждая о вещах, никоим образом не касавшихся наемников и воинской славы. Потом забрал опустевшее блюдо, пожелал добрых снов и ушел.
Проводив его, Эврих не без некоторой торжественности раскрыл свою сумку, вынул из нее непроницаемый для сырости чехол и долго распутывал туго стянутые завязки. Наконец лучина, ронявшая угольки в корытце с водой, озарила пачку чистых пергаментных листов, чернильницу с навинченной крышкой и перо для письма, составлявшее предмет особой гордости грамотея. Это перо сотворил его добрый друг и учитель Тилорн, знавший многое, неведомое лучшим умам Верхней Аррантиады, не говоря уж о Нижней. Дивное писало могло сразу принять в себя изрядную толику чернил и потом отдавать их строка за строкой, не требуя постоянного обмакивания в сосуд с "кровью учености".
Удобно разложив все на полу, Эврих снял с пера наконечник и на некоторое время замер в задумчивости. Потом глубоко вздохнул, сосредоточиваясь, точно жрец перед божественной службой, помедлил еще немного и наконец каллиграфически вывел на нетронутом гладком листе:
дополнения к Описаниям стран и земель, многими премудрыми мужами, в особенности же Салегрином Достопочтенным, доныне созданным, Эврихом из Феда скромно составленным.
УВЫ, рядом не было человека, способного разделить вдохновенный трепет творца, стоящего при начале нового замечательного труда. Труда, который, быть может, станет одной из жемчужин великой библиотеки немеркнущего Силиона. Одна книга Эвриха уже там хранилась, и это предъявляло к его новой работе особые требования. Аррант полюбовался заглавием, одновременно скромным и полным несуетного достоинства, и начал писать. Первые слова, открывающие книгу и потому особенно важные, были придуманы давным-давно.
Волкодав оставил его трудиться и вышел наружу. Небо было ясное, и он попытался разыскать на нем знакомую звезду. Звезду Тилорна. Ничего не получилось: мешала ярко разгоревшаяся луна.
"Как учит твоя вера о звездах, друг Волкодав?" - спросил его однажды пепельноволосый мудрец. Дело было в Беловодье, вскоре после того, как они попали туда, кувырком вывалившись из Врат. Волкодав еще с трудом двигался, медленно оправляясь от ран. Если бы расспрашивать его взялся Эврих, он бы, наверное, на всякий случай совсем не стал отвечать. С Эврихом держи ухо востро. Недорого возьмет, посмеется. Да еще и варваром обзовет. Тилорн тоже временами бывает хорош, но хоть нарочно издеваться не станет. И Волкодав ответил ему:
"У нас верят, что это глаза душ, глядящих с седьмого неба. Там Остров Жизни. Праведные души отдыхают на нем, ожидая новых рождений".
Тогда тоже стояла ночь, и над головами ярко горели негасимые лампады небес.
"А у нас, - сказал Тилорн, - полагают, что это просвечивают сквозь все небеса другие Вселенные. И каждая звезда - огромный огненный шар, светило иных миров".
Волкодав не стал возражать. Спорить он не любил. И потом, ему встречались верования еще заумней. Даже такие, что вовсе не находили в мироздании места Богам. Ну мало ли какой зримый облик могли принять души, ожидавшие нового воплощения? Огненные шары были ничуть не хуже прочего...
"Видишь звездочку во-он там, возле копыта Аосихи?" - спросил Тилорн.
"Вижу".
"Это мой дом, - грустно проговорил мудрец. - Я родился в мире, где светит эта звезда".
Как ни дико звучали его слова, Волкодав поверил сразу. лгать Тилорн попросту не умел. Он был способен молчать даже умирая под пытками, но способностью ко лжи Хозяйка Судеб его обделила начисто.
"Ты, наверное, хочешь вернуться туда?" - только и спросил венн.
Тилорн вздохнул.
"А можешь?"
Тилорн снова вздохнул:
"Теоретически..."
Что такое теоретически, Волкодав уже знал. Это вроде того, что на самом деле голый и безоружный человек может кулаком свалить мономатанского тигра. Но вот поди-ка соверши это в жизни!
"В чем загвоздка-то? - спросил Волкодав. - Колдовать разучился?"
"Можно выразиться и так", - кротко ответил Тилорн. Обычно он яростно отрицал всякую причастность к колдовству, упорно объясняя свои многочисленные лекарские и иные подвиги всего лишь наукой.
"Если, - продолжал Тилорн, - твоя лодка разобьется на пустынном берегу, где нет ни единого дерева, лишь голый камень, ты ведь не сможешь ее починить и возвратиться домой..."
"Почему не смогу? - удивился Волкодав. - Я добуду морского зверя или большую рыбину и кожей залатаю пробоину..."
Тилорн с печальной улыбкой посмотрел, на него:
"А если лодка разбита 6 щепы? Ты сейчас скажешь, обломки можно поджечь и дать знать проходящему кораблю. Но мои кремень с кресалом затерялись там же, где и все остальное".
Венны славились непроходимым упрямством, и волкодав только пожал плечами:
"Все, что затерялось, можно отыскать снова".
"Вот тут ты прав, друг мой, - сказал Тилорн. - Тем более что я хорошо знаю, где искать. Мне кажется, я смогу подать весть о себе, если заполучу одну-единственную вещицу..."
"И далеко она разбилась, твоя небесная лодка?" - начиная соображать, что к чему, спросил волкодав.
"Долеко... на острове у западного берега Озерного Края. С некоторых пор я вынашиваю мысль побывать там. Могу ли я надеяться, друг мой, что ты пожелаешь сопровождать меня в путешествии?.."
"А вот об этом ты и говорить не моги! - мгновенно рассвирепев, с неожиданной яростью зарычал Волкодав. - Ты по нашему миру уже разок погулял!... Я тебя лучше прямо здесь своими руками придушу!... Сам пойду, коли надо, и все принесу! Чего выдумал!.. Давно ни у какого Людоеда в клетке не сидел?.."
Для него это была необыкновенно длинная речь, и Тилорн сразу понял, что венн не шутил. Волкодав, впрочем, шутить вообще почти не умел. Пришелец со звезды растерянно попытался увещевать:
"Там требуются познания особого рода..."
"А ты растолкуй!" - мрачно посоветовал Волкодав.
"И надо уметь говорить и читать на моем. языке..."
"Научишь!"
Эврих, наверное, не зря считал его самодуром. Невеждой, неотесанным варваром, вздумавшим указывать чудесному мудрецу. Ну и пускай считает сколько угодно. Пока Волкодав жив, ничья жадность или жестокость более не заставит Тилорна страдать. Все. А прочие могут удавиться, если невмоготу.
"Как называется твоя звезда?" - спросил он пепельноволосого. Тот мгновение помедлил, потом грустно произнес короткое слово. Так произносят только имена, исполненные величайшего священного смысла.
"Что это значит по-нашему?" - прислушался Волкодав.
"Солнце..." А происходило это более двух лет назад.
Утро занялось теплое и солнечное: следовало ждать полетнему жаркого дня. Босой, в одних потрепанных кожаных штанах, Волкодав умывался возле колодезя, когда к нему подошел хозяин" двора.
Только теперь, при ясном солнечном свете, Бранох во всех подробностях рассмотрел своего странного гостя. И то, что он увидел, ему весьма не понравилось. Венн выглядел законченным висельником. Браноха считали домоседом, но в молодости он погулял по свету и кое-что повидал. И потому, в отличие от сыновей, сразу понял, что означали две широкие, скверно зажившие полосы на запястьях и третья такая же - на шее. Полосам было немало лет, но они не разглаживались. Такие бывают только от кандалов.
За что его отправили на каторгу, этого Зимогора?.. Что успел натворить? И как вырвался?.. Сплошное беспокойство.
Но на ремешке, стянувшем одну из кос, висела, радужно переливаясь на солнце, крупная хрустальная бусина. Значит, где-то любила и ждала Зимогора невеста либо жена, и это вселяло надежду. Глядишь, поймет отца, испугавшегося за сына...
Из клети черным клоком вылетел Мыш, коснулся влажного плеча венна, но передумал и уселся у колодезя на обрубок бревна. Бранох впервые видел ночного летуна, совсем не боящегося солнца. Венн, потянувшийся было за полотенцем, усмехнулся, вновь поднял ведро и окатил Мыша остатками холодной воды. Зверька сбило с бревна, он заверещал, барахтаясь в мокрой траве, потом вылез обратно на деревяшку и с удовольствием начал отряхиваться. Перепонку на одном крыле рассекала узкая полоска безволосой розовой кожи.
Зимогор улыбнулся, и тут Бранох окончательно сообразил, кого напоминал ему этот человек. Вот именно - собаку. Волкодава славной веннской породы, невозмутимого, нелающего, невероятно свирепого. Внешне эти псы были схожи с волками. И люто их ненавидели. И были знамениты тем, что даже от целой стаи не пускались в бегство, отстаивая тех, кому верно служили.
Зимогор поклонился подошедшему бортнику и стал вытираться.
- Не добром ты, достойный гость, платишь мне за ночлег... - сказал Бранох.
Венн вскинул голову, руки с полотенцем остановились.
- Что случилось, хозяин? - проговорил он медленно.
- Что вы наплели вчера моему младшему сыну? - вопросом на вопрос ответил Бранох. - Как посидел вечер с вами в клети, так и носится, точно курица с отрезанной головой. Меч, в лесу найденный, вытащил, сидит точит, из дому затеял идти...
На словесные рассуждения Волкодав никогда не был горазд. Да и что ответить Браноху? Что они со спутником тут ни при чем и нечего валить с больной головы на здоровую?.. Выручил Эврих, только что проснувшийся после ученых трудов.
- Вчера твой сын посчитал нас друзьями каких-то наемников, почтенный, - пояснил молодой аррант. - Он, мне кажется, позавидовал смелости этих людей и решил попытать счастья в воинском деле. Мы, как умели, отговаривали его...
В это время бухнула дверь, и во дворе появился сам Асгвайр. Мальчишка был одет, как в дорогу, и на поясе у него висел в самодельных ножнах длинный меч. Асгвайр нес кожаную заплечную сумку; следом спешила Радегона и пыталась эту сумку у него отобрать.
- О, - сказал Эврих, - я вижу, наших слов оказалось недостаточно для убеждения...
Когда-то давно, когда Волкодав был маленьким мальчиком и счастливо жил дома, он, по неразумной малости лет, с завистливым любопытством приглядывался к путешественникам, забредавшим порою в жилище его рода. Он во все глаза смотрел на проезжих людей, слушал их рассказы и мечтал посмотреть мир, как они. Теперь он, сирота, вот уже который год неприкаянно болтался по свету и завидовал тем, у кого был дом и в доме семья. Юному сегвану только еще предстояло это постичь.
Асгвайр направился мимо венна к воротам, еле кивнув. Ни на отца, ни на братьев, ни тем более на плачущую мать он не смотрел. Станешь смотреть, кабы не отбежала решимость. УЖ лучше воображать себя юным героем из сегванских сказаний. Те ведь тоже отправлялись на подвиги, не слушая увещеваний матери и отца. А потом возвращались домой во главе дружин, с добычей и славой, удостоенные песен. И, смеясь, вспоминали, как их когда- то пытались не отпустить со двора... Сказания умалчивали лишь про то, сколько сгинуло не то что без славы, но даже и без вести.
Пригрози Бранох с Радегоной проклятием, может, и сумели бы удержать сына. Но к этому последнему средству прибегать они не спешили. То ли слишком любили своенравного младшенького... то ли не надеялись, что даже это его остановит. Мыш почувствовал напряжение между людьми, развернул крылья и встревоженно зашипел... Волкодав посмотрел на зверька и решил отплатить Браноху за гостеприимство.
Асгвайр чуть не налетел на него. Венн, которого парень вроде бы успел миновать, как из воздуха возник между ним и воротами.
- Сражаться решил? - негромко спросил Волкодав. - Ну, сражайся. Начни с меня...
Его меч, в знак большого доверия к хозяину, висел в клети, на деревянном гвозде.
Асгвайр ошарашенно замер, силясь сообразить, как же это вот прямо так - и сражаться... Ладонь Волкодава тут же соприкоснулась с его челюстью в нежном юношеском пуху. Не больно, но очень обидно. Сын бортника отдернул голову и зло посмотрел венну в глаза. Лучше бы он этого не делал. Зеленовато-серые глаза смотрели куда-то сквозь него и были совершенно спокойными. Ни гнева, ни жалости, не говоря уже о боязни... то есть вообще ничего. Асгвайру вдруг сделалось необъяснимо страшно, и мысль о том, что дома тоже вроде неплохо, впервые посетила его... Нет! Он который год дрался с соседскими парнями, ходил даже на нож и гордился тем, что никогда не бегал от драки. Не побежит и теперь. УЖ будто этот венн настолько сильнее того подгулявшего мельника на торгу, которого Асгвайр заставил целовать пыль!..
Дальнейшее быстро показало, в чем разница.
Юнец наскочил на Волкодава, точно неразумный щенок на взрослого пса. Он был поменьше ростом, но ненамного, и целился венну в скулу кулаком. Волкодав не стал уворачиваться, даже не отмахнулся. Просто шагнул вперед. Совсем ненамного. Из всех, кто смотрел, один Эврих обладал достаточно наметанным взглядом, чтобы увидеть, как он всем телом скользнул под удар, повернулся и резко присел, а потом разогнулся, сделав что-то руками.
Асгвайр беспомощно повис у него на крестце и стал судорожно цепляться за одежду венна, чтобы не свалиться вниз головой и не свернуть себе шею. Он даже не замечал, что его держат с надежностью деревянных тисков.
Усмехаясь в усы, Волкодав неторопливо прошагал по заросшему ромашкой двору в угол забора. Почтенная Радегона ахнула и дернулась оборонять младшенького, но Бранох удержал ее за руку. Он-то видел, что венн направлялся к куче соломы, приготовленной для устилания пола. Туда Асгвайр и полетел вверх тормашками, как в перину.
Когда он поднялся, его трясло от ярости и унижения.
- Ты - гость! - выкрикнул он, сметая с волос и одежды сухие былинки и нашаривая сбившиеся за спину ножны. - Ты - гость и только потому еще жив!..
- Гости разные бывают, - сказал Волкодав. - А за меч лучше не берись, - порежешься ненароком...
Как и следовало ожидать, Асгвайр тотчас рванул из ножен клинок и устремился прорубать путь на свободу.
...С тем же успехом. Когда он выпутался из кучи соломы и снова встал на ноги, венн держал отобранный меч на ладонях, рассматривая длинное лезвие.
- Жаль, - сказал он. - Дураку достался. Асгвайр помнил только неожиданную боль, вывернувшую запястья, и то, как помертвевшие пальцы разжались сами собой. Позднее он сообразит, что венн мог без большой натуги смахнуть ему голову с плеч его же мечом. Но пока было не до того.
- Отдай!.. - взвился он, в третий раз бросаясь на Волкодава.
Тот едва обернулся навстречу. Рука, метнувшаяся к мечу, была поймана за мизинец. И Асгвайр заплясал на цыпочках, судорожно хватая ртом воздух. Когда Великая Мать, Вечно Сущая Вовне, создавала боль, Она наделила ее свойством остужать самый яростный норов.
- Уймись! - сказал Волкодав, осторожно укладывая бортникова сына в траву. - Не в том счастье!
Он положил отнятый меч и выпустил Асгвайра. Мальчишка мгновенно вскочил, подхватил оружие, бегом промчался через двор и скрылся за домом. Волкодав досадливо покачал головой и подумал о том, что рановато выпустил парня. Он хотел кое-что посоветовать непоседе. Но теперь не ловить же его.
- Все-таки ты был не прав, - сказал ему Эврих, когда они уже шли лесом, забираясь все выше в предгорья. Каменистая крутая тропа, по которой даже в самом начале трудно было бы проехать, вилась берегом речки. Речка называлась по-сольвеннски, просто и понятно: Бурлянка.
Я у тебя, подумал венн, никогда прав не бываю. Вслух он этого говорить, конечно, не стал, а Эврих продолжал свою мысль:
- Ты унизил его, и разве он стерпит? Теперь он точно из дому побежит, чтобы всем доказать. Нет, друг варвар, кулаками - это не вразумление.
- А ты где был, умный? - огрызнулся Волкодав. Он не терпел, когда аррант называл его варваром. К тому же и кулаков он в ход не пускал. УЖ Эврих-то мог бы заметить. Однако в словах арранта содержалась толика правды, и это особенно злило. - Вот и объяснил бы ему, коли я не умею!
- А то стал бы он меня слушать, - хмыкнул Эврих. - Он же с вечера только на тебя и смотрел.
Волкодав промолчал. Возражать смысла не было. Если Асгвайр не вовсе дурак, он обдумает случившееся и сам все поймет. И останется дома. Потому что это очень плохо, когда внуки умирают не там, где умерли деды. И втройне плохо - идти искать славы, покупая ее убийством людей. Если уж так не сидится на месте и душа жаждет воинского служения - Галирад стольный под боком и кнес с дружиной, иди в отроки попросись. Может, возьмут... Спутаться с наемниками - наверняка себя погубить. Скверно, если он даже и такой простой вещи внушить юнцу не сумел...
И что терзаться? С чего он вообще взял, будто его каким-то боком касались дела Асгвайра и его семьи?.. Мало ли с кем на день-два сводила жизнь, чтобы тут же разлучить навсегда!
За горами лежал нарлакский город Конддр. Там тоже был морской порт, хотя и не такой большой, как в Галираде. Посуху через Засечный кряж ходили налегке и пешком. Те, кто путешествовал с имуществом и товарами, предпочитали трехдневное плавание по морю. Тропа лезла вверх по каменному склону, одетому шишковатой броней пестрых от лишайника валунов. Между валунами вгрызались корнями в твердь двадцатисаженные ели. Сквозь опавшую хвою по сторонам тропинки пробивалась кислица.
Выбравшись на гребень самого первого склона, Волкодав остановился подождать Эвриха и обернулся назад. Холмы предгорий катились вдаль, точно мягкие зеленые волны. Среди сплошных лесов блестели озера, струились, бурлили протоки. Волкодав нашел глазами озерко, возле которого стоял бортников двор, но ни дома, ни тына не видать было под густой сенью деревьев. А далеко-далеко за озерами и лесами изгибалась широкая отсвечивающая полоса. Великая Светынь, Мать-река всего веннского рода. Волкодав поклонился ей, простершейся у самого горизонта, потом посмотрел на запад. Там, за непроходимой прибрежной грядой, раскинулось тускло-голубое mope, сплошь усеянное островами. Утесистый кряж, окутанный дымкой, закрывал устье Светыни и город, раскинувшийся на берегу. Волкодав рассмотрел только видимый с огромного расстояния ровный каменный голец, воздетый в синеву, точно перст подземного чудища. Величественная башня, изваянная Богами. Туманная Скала.
Волкодав вздохнул и посмотрел туда, куда теперь лежал их с Эврихом путь. Круча подпирала кручу, одна обрывистей другой. Лес и камень, камень и лес - синевато-зеленые частоколы остроконечных хвойных вершин... В двух местах неслись вниз водопады, окутанные облаками переливчатых брызг... Восточнее, залитые ослепительным солнцем, возносились к небесам исполинские заснеженные хребты. Облачка, гулявшие над головой Волкодава, плыли в ту сторону и стайками собирались у колен великанов. Выше, словно растекаясь по невидимой тверди, струились, кутали ледяные плечи гор призрачные серебристые перья...
- Красота-то какая! - выдохнул Эврих, взобравшись наконец на гребень следом за венном. - До чего хорошо! Давай постоим немного, друг Волкодав!
Зрелище определенно стоило упоминания в только что начатых "Дополнениях". Как-нибудь так: "...на границе же сольвен некой и нарлакской держав находится большой горный край, именуемый Засечным кряжем. Он не обжит людьми и посещается только охотниками. Но путешественник, дерзнувший..."
Волкодав пробурчал нечто невразумительное, сел наземь и принялся рыться в заплечном мешке. Эврих укоризненно покосился на "варвара", отказываясь понимать, как можно оставаться глухим к чудесам и красотам Божьего мира. Зрелище заснеженных каменных громад должно было, по его мнению, возвышать и очищать душу, сообщая ей мысли о великом и вечном... Если, конечно, оная душа не вовсе обделена тонкостью и чувством прекрасного...
Знать бы тебе, что делается в этих горах, думал между тем Волкодав. Там, дальше к югу, где их называют Самоцветными за драгоценные жилы, выпущенные к самой поверхности по явному недосмотру Богов!.. Волкодав, спроси его кто, сказал бы, что хуже гор места на свете быть не могло. И причины для такого суждения у него были самые веские. Он не очень-то рассказывал Эвриху о семилетней вечности, проведенной в каменных недрах, на самой страшной каторге населенного мира. Он вообще рассказывать о себе не любил. Тем более что и хвастаться в прожитой жизни было особенно нечем...
Ученый аррант вдруг воздел руки и торжественно продекламировал:
Снежные пики Земли, озаренные солнца лучами, Суть отраженья Горы, что воздвигли бессмертные Боги Славным седалищем Света при самом начале творенья, - Неба вершины, духовным провидимой оком!
Чтение предназначалось грубому варвару, чей разум Эврих не терял надежду облагородить. Волкодав не собирался ему говорить, что мог бы наизусть продолжить классическую поэму. Он запомнил ее там же, на руднике. Ее очень любил его напарник, с которым они, прикованные к одному рычагу, крутили в подземелье ворот.
Волкодав стянул кожаные завязки мешка, поднялся на ноги и хмуро буркнул:
- Пошли!


Я - меч. Прославленный кузнец
Меня любовно закалял.
Огонь творящий - мой отец.
А мать - глубокая земля.

Вспорю кольчугу, как листок,
Чертя свистящую дугу.
Пушинка ляжет на клинок -
И распадется на лету.

И все ж не этим я силен.
Иным судьба моя горда:
Я божьей правдой наделен
И неподкупностью суда.

Когда исчерпаны слова
И никакой надежды нет
Понять, кто прав, кто виноват, •
Спроси меня! Я дам ответ.

Суров мой краткий приговор:
Всему на свете есть цена!
Огнем горит стальной узор -
Священной вязи письмена.

Закон небесный и земной
Навеки вплел в себя мой нрав...
И потому хозяин мой
Непобедим, покуда прав.



2. Сломанные крылья


- ты знаешь, друг Волкодав, почему он так называется? - спросил Эврих.
Крутая каменная тропа, по которой местами приходилось взбираться на четвереньках, вывела их на гребень очередного обрывистого кряжа, поросшего великолепными елями. Здесь, наверху, обнаружилась небольшая площадка. За нею вздымался к небесам очередной взлобок - почти голое нагромождение чугунно-серого камня, лишь кое-где украшенного зеленью да желтыми и малиновыми пятнышками цветущих кустов. Кряж обрывался на площадку отвесной стеной, отполированной дождями и ветром до темного блеска. Так блестит неподвластный ржавчине старинный металл.
- Так ты знаешь, откуда у него такое имя? - кивая в сторону утеса, повторил Эврих.
- Ну?.. - спросил Волкодав больше для того, чтобы аррант наконец выговорился и умолк.
- В книге Салегрина Достопочтенного "Описания стран и земель" приводится легенда о том, что когда-то в древности здесь обитало племя крылатых людей. Так вот, когда эти люди чувствовали приближение смерти или по какой-то причине утрачивали способность летать, они приходили на этот утес и бросались с него вниз. Потому-то он и называется Утесом Сломанных Крыльев. Прекрасная легенда, не правда ли?
- Правда, правда, - пробурчал Волкодав, размышляя про себя, почему это у книгочеев вроде Эвриха что ни легенда, то обязательно прекрасная. Даже какая-нибудь непроходимая гадость вроде предания о том, как саккаремский шад застукал свою дочь с конюхом и велел ее утопить, привязав к ногам полный мешок золота.
А Эврих в который раз огорченно подумал о том, что варвар все-таки неспособен был внимать высокой поэзии.
И вот тут-то Волкодаву разом стало не до него. И уж вовсе не до бредней какого-то давно умершего Салегрина. Ибо Мыш, только что мирно дремавший на жесткой ременной петельке, пришитой к ножнам меча нарочно ради него, вдруг проснулся, выполз на плечо Волкодаву и обеспокоенно зашипел. А потом развернул черные крылья и свечой взвился вверх!
Как все летучие мыши, он предпочитал бодрствовать по ночам. Но жизнь с Волкодавом давно приучила зверька просыпаться и действовать в любое время суток, когда было необходимо.
Венн проводил взглядом стремительно возносившееся пятнышко... и острые глаза внезапно различили какое-то шевеление высоко наверху, за самой кромкой обрыва. Волкодав напряг зрение. К отвесной круче медленно, с трудом подползал человек. Вот появилась голова, вот свесились длинные волосы, вот напряглись тонкие руки, цеплявшиеся за выступы камня. Сейчас они сделают последнее усилие и...
Эврих испуганно шарахнулся прочь: Волкодав молча швырнул наземь заплечный мешок и сломя голову кинулся через площадку вперед. Молодой аррант сообразил, что к чему, только когда сверху вниз мимо ржаво-серой скалы заскользил, переворачиваясь в воздухе, легкий человеческий силуэт.
Что до Волкодава, - венну казалось, будто тело падало очень медленно, паря возле каменной стены, словно комок невесомого пуха. Он знал, отчего так происходило. Внешнее время всегда замедляло для него свой ход, когда он выкладывался до конца, а сейчас был именно такой случай. Волкодав успел оказаться как раз там, где должно было грянуться оземь валившееся из поднебесья тело, и вскинуть руки навстречу. Он успел заметить, что тело было женским, что на изорванной одежде запеклись багровые пятна... успел даже разглядеть обезображенное побоями лицо с закрытыми глазами и прикушенной нижней губой. Коснувшись его ладоней, тело сразу перестало быть невесомым. Страшной силы удар опрокинул венна на камни. Валясь навзничь, он еще подумал, что, кажется, все-таки смягчил падение неведомой женщины. Потом он ударился виском, и сознание кануло в темноту.
Что бы там ни плел этот Салегрин Достопочтенный, крылатых людей все- таки не бывает...
Когда Волкодав пришел в себя, первым звуком, достучавшимся до его слуха, был жалкий стонущий плач. Мыш?.. Нет, не Мыш. Что-то твердое упиралось в левый висок, и там свила гнездо грызущая боль. Волкодав слегка отстранил голову, потом открыл глаза. Он увидел над собой острое каменное ребро, раскрашенное длинной полосой крови. И понял, что Незваная Гостья в который раз с ним разминулась, промазав на полноготка. Волкодав приподнялся на локтях и посмотрел в ту сторону, откуда слышался плач.
Эврих сидел на земле, прислонившись спиной к откосу, и баюкал на руках существо, спасенное благодаря чуду Богов и вмешательству Волкодава. Молодой аррант повернул голову и посмотрел на венна с выражением потустороннего ужаса. Увидел, что Волкодав зашевелился, и ужас в глазах сменился неописуемым облегчением. Волкодав поднялся и подошел, осторожно ощупывая рассеченный висок и пытаясь пристроить на место лоскут кожи с волосами, содранный о камень.
Та, что лежала на коленях у Эвриха, на первый взгляд казалась девочкой- подростком. Изящное, хрупкое тело, по-птичьи легкое в кости. Изодранная одежда и кровавые синяки, уродовавшие почти обнаженную плоть...
И ведь, наверное, еще жило и сыто радовалось собственной силе похотливое животное, по недосмотру Богов именовавшееся человеком. Мужчиной...
Эврих, кажется, успел убедить несчастную прыгунью, что она наконец попала к друзьям. Она не пыталась высвободиться из его рук. Наоборот, хваталась слабыми, совсем детскими пальцами за полотняный рукав и, надрываясь беспомощным плачем, что-то лопотала на странном свистящем наречии. Если этот посвист и щелканье вообще можно было назвать речью. Эвриху не удавалось разобрать ни единого знакомого слова.
- Я обращался к ней на всех языках, которые знаю, - тихо пожаловался он Волкодаву. - Не понимает, хоть тресни. Только свиристит, как синица.
Венн, не отвечая, опустился рядом на колени. Взял девушку за руку, зажмурился... И, к полному изумлению Эвриха, принялся посвистывать и цокать, совсем как она.
Еще одно чудо состояло в том, что девушка встрепенулась, с трудом приоткрыла заплывшие кровоподтеками глаза и начала отвечать. Она давилась слезами и дрожала в жестоком ознобе. Эврих запоздало расстегнул на себе пряжку, стащил теплый плащ и закутал ее. Он посматривал на Волкодава, и то, что он видел, пугало его все больше. Обычно лицо у венна было не выразительнее соснового пня. Когда на подобном лице вдруг проявляется хладнокровная неотвратимость убийства, это кое-что значит.
- Она вилла, - выпустив руки девушки, сказал наконец Волкодав. - Из племени Детей Утреннего Тумана.
Эврих молча кивнул, сдерживая не к месту пробудившееся любопытство. Виллы!.. Именно так назывался мифический крылатый народ, о котором упоминал в своей книге добродетельный ученый предшественник. При других обстоятельствах аррант непременно пустился бы в расспросы и, пожалуй, составил бы неплохую главу в свои "Дополнения"... Но не теперь.
- Помнишь наемников, - про них мальчишка Браноха все говорил?.. - продолжал венн. - Так вот, она увидела их нынче утром, когда возвращалась после ночного дождя. Это был ее первый дождь. Люди шли без дороги, она спустилась узнать, не заблудились ли, не терпят ли какого несчастья. Они подстрелили ее симурана...
Волкодав скрипнул зубами и замолчал. В том, что произошло дальше, никакого сомнения быть не могло.
- Плохо дело! - сказал он затем.
Эврих с бесконечным участием гладил ладонью грязный колтун, в который чья-то жестокая воля превратила некогда роскошные светлые пряди. Он вздохнул и хмуро согласился:
- Чего уж хорошего.
- Сюда летит ее племя, - сказал Волкодав. Эврих поспешно завертел головой... И глазам его предстало великолепное зрелище, любоваться которым доводилось не всякому земному владыке. Из-за высокого каменного гольца - родного брата Туманной Скалы, украшенного белой бармицей снежника, - один за другим выплывали в небо могучие крылатые звери. Легендарные симураны были гораздо крупнее орлов, даже крупнее знаменитых саккаремских беркутов, с которыми тамошние охотники травят волков. Издали небесные летуны напоминали больших поджарых собак, снабженных от Божьих щедрот еще и широченными перепончатыми крыльями. У каждого на спине, касаясь коленями перепонок, сидел всадник.
Волкодав встал с земли и приветственно поднял правую руку. Мыш повис в воздухе у него над головой.
Симураны быстро снижались, и скоро стало заметно, что всадники были так же хрупки и невелики ростом, как и девушка, лежавшая под мягким шерстяным плащом.
Честно молвить, у Эвриха екнуло сердце, когда передний симуран, буровато-черный вожак, погнал крыльями вихрь, величественно опускаясь на каменную площадку. Мыш поспешно вцепился в плечо Волкодаву: маленького зверька едва не унесло прочь. Со спины симурана соскочил поджарый, крепкий седовласый мужчина. Гордое лицо, властная осанка - вождь! И кому какое дело, что ростом этот вождь был Волкодаву до середины груди. Венн поклонился ему, как младший старшему. И просвистел нечто, по мнению Эвриха, весьма отдаленно напоминавшее связную речь.
Другие симураны касались цепкими когтями угловатых камней. С мохнатых спин скатывались маленькие наездники, все - мужчины, - и спешили к арранту и его подопечной. Первым подбежал коренастый светловолосый крепыш в легкой шубке из пушистого, точно перья, белого меха. Если Эврих еще не ослеп, он приходился девчонке родным отцом. С ним подоспел рыжий парнишка, вооруженный небольшим самострелом, приспособленным в чехле за спиной. Брат? Жених?.. Парень плакал, даже не пытаясь скрыть слезы ярости и отчаяния.
Вождь поклонился Волкодаву, как равный равному. И вдруг вполне прилично выговорил по-веннски:
- Дети Утреннего Тумана рады приветствовать Брата Крылатых, идущего под сенью наших небес.
Нет такого народа, у которого не считалось бы вежливым в присутствии гостя разговаривать на его языке. И радостно приветствовать его, каким бы чудовищным ни было горе, совпавшее с его появлением.
Много позже Эврих замучит Волкодава вопросами, откуда мог совершенно незнакомый виллинский вождь знать его самого и разуметь речь его племени. И венн неохотно расскажет ему, что когда-то имел дело с виллами Самоцветных гор. И постиг там их язык, а они - его. А то, что знал хоть кто-то из вилл, рано или поздно становилось достоянием всех.
- Мы почувствовали, что наша сестра попала в беду, и поспешили на поиски, - продолжал вождь. - Мы были рядом, но она ослабела и лишилась симурана. Ты помог ей позвать нас. Спасибо тебе.
- Она напоролась на выродков, не заслуживших называться людьми, - сказал Волкодав. - Я не успел защитить ее, Отец Мужей.
- Там, откуда они пришли, отныне будут только суховеи и град!.. - давясь болью и бешенством, выкрикнул рыжеволосый. Сдернул со спины самострел и потряс им над головой: - И ни один из Бескрылых более не переступит границ нашей земли!..
- А залогом тому, - со смертельным спокойствием поддержал парня светлобородый отец, - станут шкуры злодеев, подвешенные у входов на тропы. Я рад буду погибнуть, чтобы совершить эту месть... Поторопимся! Они не успели уйти далеко!
Виллины одобрительно засвистели. Взволнованные симураны били крыльями, издавая отрывистый лающий клекот.
Вождь молчал, поглядывая то на разгневанных братьев, то на изувеченную сестру. Тому, кого по достоинству называют Отцом Мужей, всегда бывает нелегко принять страшное решение о мести и кровавой вражде.
- Государь мой, - тихо сказал Волкодав. Оказывается, он успел вытащить из поясного кармашка короткозубый костяной гребешок и теперь не спеша распускал ремешки, стягивавшие его косы. - Государь, - повторил Волкодав. - У порога твоих гор живут добрые люди, никоим образом не повинные в случившемся непотребстве. Скажу тебе даже так. Отец Мужей: сольвенны и сегваны, чтящие Правду, рады были бы сами переловить мерзких насильников и совершить над ними справедливость!
Обычно из него каждое слово нужно было чуть не клещами тянуть. Эврих знал: венн принимался говорить длинно и складно только в исключительных случаях. После чего отмалчивался по две седмицы. До сих пор Эврих видел его в подобном состоянии всего раз или два.
- Это так! - горячо поддержал он спутника.
- Прошлой ночью мы гостили у славного бортника, сегвана Браноха. Бранох рассказал нам, как пострадал от мимохожих злодеев его почтенный сосед. Может статься, это были те самые чужаки? Тогда за что наказывать мирный народ?
Об Асгвайре, восхищенно блестевшем глазами при слове "наемники", он благоразумно старался даже не думать.
- Что же ваши добрые люди не остановили тех, кто вершит зло?.. - выкрикнул рыжий.
- Брат Крылатых хочет защитить живущих вместе с ним на равнине, - сказал вождь. - Это достойно. Я знаю, у каждого племени своя Правда. Но я знаю и то, что ни одна из них не учит оставлять зло безнаказанным...
- Святые слова молвит Отец Мужей, - торжественно кивнул Волкодав. Он расчесал волосы, и длинная седеющая грива легла на плечи и спину, покрыв ее до лопаток. Эврих вдруг вспомнил, зачем распускали свои косы веннские воины. Он мгновенно сообразил, что было на уме у его товарища, и ему сделалось жутко.
- Наша Правда, которую никто не называет мягкосердечной к душегубам, велит, чтобы злодея, если это возможно, карал его собственный род, - продолжал Волкодав. - Над вашей сестрой надругались ублюдки без роду и племени. Но они люди. И я человек. Ты зовешь меня Братом Крылатых, но по рождению я Бескрылый. Я поймаю насильников, и у вас не будет причин для вражды с жителями предгорий, не сумевших запереть им дорогу сюда.
Виллины смолкли по одному, глядя на него во все глаза. Эврих передал девушку жениху и отцу и вполголоса проговорил:
- Я с тобой, Волкодав.
- Нет, - сказал венн. - Останешься здесь. Когда они готовились к путешествию, он учил Эвриха обороняться, но воитель из арранта был, как из него самого - книжник. То есть молодец против овец, но против опытных наемников... Бой предстоял вовсе не шуточный. Волкодав знал, на что шел, и не особенно обольщался. Всякое ведь случается. Утешало то, что они с Эврихом, кажется, одинаково хорошо знали и дорогу, и то, что им предстояло проделать, добравшись до цели...
- Ты лекарь, - сказал Волкодав. - Поможешь девчонке.
Эврих оглянулся на девушку, сглотнул, нахмурился и кивнул.
- Твои сестры и братья однажды сохранили мне жизнь, - обращаясь к вождю, сказал Волкодав. - Нелюди должны заплатить за то, что опозорили перед вами людей. Разреши мне потребовать с них эту плату, Отец Мужей.
Вождь посмотрел ему в глаза, потом медленно наклонил голову:
- Как мы сумеем помочь тебе?
- Пошли кого-нибудь из своих сыновей выслеживать их, - сказал Волкодав. - Ты ведь знаешь, кто достаточно хладнокровен и не поддастся искушению мести, не станет попусту подставлять себя под стрелу...
- Я сам сделаю это, - сказал вождь.
Волкодав повязал лоб куском широкой льняной тесьмы, чтобы волосы не лезли в глаза. Тесьма сразу пропиталась кровью из раны на виске. Он подошел к поруганной вилле и снова опустился перед ней на колени.
- Прости, маленькая сестра, - шепнул он, накрывая ее руки своими. - Покажи мне тех, кто тебя оскорбил.
Он знал, что тем самым причинит ей новую муку. Но другого выхода не было. Вилла вздрогнула, напряглась худеньким телом, сделала над собой зримое усилие... и он их увидел.
Между собою и с теми, кто понимал, виллы разговаривали совсем не так, как люди равнин. Они умели соприкасаться разумами, подобно Тилорну и Ниилит. А щебет и свист, который слышало ухо, лишь помогал должному истечению мысли.
...И Волкодав их увидел. Так отчетливо, словно сам стоял на коленях в траве, тщетно пытаясь помочь смертельно раненному симурану. Вот только мужчин оказалось не семеро, как он ожидал. Их было восемь. И восьмым... Волкодав застонал про себя. Восьмым был не кто иной, как Асгвайр, сын бортника Браноха.
Так, значит, мальчишка все же успел пробежать одному ему известной тропой и настигнуть странствующий отряд, как сулился, еще до Утеса Сломанных Крыльев. Успел... себе на беду. Волкодав так и похолодел, представив Асгвайра насильником, но ужас длился мгновение. Асгвайр все- таки не посрамил рода людского. Он пытался заступиться за пленницу. Он - и еще один парень, тоже сегван, только другого племени, из береговых. Его лицо показалось Волкодаву смутно знакомым, но припоминать было некогда. Что с ними сделали? Этого вилла не знала. Убили, наверное: драка вышла жестокая...
Несколько симуранов уже разбегались по площадке, чтобы затем, прыжком уйдя с крутизны, мощными взмахами крыльев помчать своих всадников к злополучной поляне. Благо все виллины увидели то же, что и Волкодав. И даже Эврих озадаченно хмурился, улавливая обрывки смысла и хмуря от напряжения лоб.
Шесть рож, отмеченных похотливой жестокостью, пронеслись перед венном, как одна короткая вспышка страдания. Обессиленная вилла закрыла глаза, из-под век потекли слезы, ее опять затрясло.
Они больше никому не причинят зла, маленькая сестра, молча пообещал венн. Коснулся ладонью нежной, испятнанной синяками щеки и ненадолго задержал руку. Они больше никому не причинят зла.
Волкодав не видел Отца Мужей, кружившего в холодной синеве где-то над головой, да не очень и старался его разглядеть. Виллы, когда хотели, великолепно умели оставаться незримыми. Наверное, крылатый вожак парил теперь в лучах слепящего солнца, держась достаточно высоко, чтобы не отбрасывать тени. Или, наоборот, опустился на каменную вершину и слился с бурыми скалами в дымчато-белых снежных плащах... Волкодав не видел вождя, но чувствовал прикосновение его воли. Отец Мужей без труда отыскал содеявших непотребство. И теперь вел к ним венна. Вел безошибочно, кратчайшим путем. Волкодав двигался быстро, хотя приходилось почти все время карабкаться вверх. Когда ему было девятнадцать лет, симураны однажды подняли его в воздух. Он тогда только вышел из каторжного подземелья и состоял из одних жил и костей, но все равно понадобилось согласное усилие двух могучих зверей, чтобы оторвать его от земли. Веса взрослого мужчины они выдержать не могли.
Бабушка рассказывала маленькому внуку, что самый первый симуран был обыкновенной собакой. Славный пес преданно стерег поля и урожайные огороды, звонким лаем прогонял в лес оленей и кабанов, охочих до капусты и репы. Одна беда: не видел верный страж иных наград от людей, кроме ругани да сердитых пинков. Вечно путался лохматый под ногами, не ко времени совал всюду ласковый нос, и псиной от него пахло.
"Те люди не были веннами, - поучала бабушка внука. - А если и веннами, то не нашего рода".
Однажды весной неразумное племя накликало себе лихо. Ведь как от пращуров заповедано? Репу сеять должны одни женщины, да притом нагие: так они делятся с Матерью Землей своей силой деторождения. Ибо, не дав ничего взамен, разве можно надеяться на семена и плоды?..
Так вот, в тот давний год молодые мужчины, которым положено было держаться подальше от огородов, все же подкрались полюбоваться женской красой. Осердился на них справедливый Бог Грозы, начал воздвигать над виноватыми головами громоносные тучи... и все-таки поначалу не дал воли Своему гневу, удержал карающую золотую секиру. Но когда парни загоготали и вышли, погнались за девками, начали затевать лукавые игры... тут уж Бог не стерпел! Грянул страшный гром, двинулся через поля и луга чудовищный вихрь!
И вот тогда-то с лесной опушки, с самой дальней пожоги подал голос Пес. Полетел с отчаянным лаем навстречу Божьему вихрю, загородил дорогу: не пропущу! Пока жив, не дам хозяев в обиду!...
И понял Хозяин Громов, что не сумеет иначе покарать бездумный народ кроме как сперва истребив неповинного, поразив безгрешного защитника блудодсев. И отступил гневный Бог перед смелостью преданной твари, довольствовался тем, что в золу и пепел сжег праведными молниями кусты, где развесили свою одежду невмерно лихие мужчины. Пришлось им в чем мать родила бежать под дождем до самой деревни, выслушивать ядовитые поношения.
А Пса, сумевшего остановить Его гнев. Бог Грозы приблизил к Себе. Наградил летучими крыльями и назвал Симураном. Стал Симуран реять между Землею и Небом, стал возносить в светлый ирий молитвы и просьбы достойных людей. И верили люди: если ранней весной взмахнет он крылами над полем, будет поле родить, щедрой мерой откликнется на заботу и ласку. Он же, Симуран, стал провожать отлетевшие души, помогать на Звездном Мосту тем, кто успел натворить в этой жизни не только добра...
"Не кричи "горе", - повторяла бабушка столетнюю боннскую мудрость. - Погоди, покуда увидишь мертвого симурана..."
Весенними ночами женщины рода распускали длинные волосы, расстегивали створчатые браслеты, коими удерживались крылатые рукава, и водили под ясной луной священные хороводы. Творился молитвенный танец более душою, нежели телом. Женщины звали своих дальних сестер - вилл, Дев-Птиц, что летели с гор на равнину, гоня над людскими посевами благодатные дожденосные облака... Наделенные светлым зрением иногда видели их высоко над землей: прекрасных маленьких всадниц верхом на больших летучих зверях. Виллы умели остановить град, умерить сухой зной теплым дождем. Только грозовые тучи были им неподвластны, ибо в них являл Себя людям сам Бог Грозы.
"И еще, - говорила бабушка, - виллы никогда не прилетают зимой, потому что зимой Светлые Боги удаляются отдыхать на Острове Жизни, а из Железных гор дышит в наш мир Морана Смерть..."
Они оказались точно такими, какими вилла дала увидеть их Волкодаву. Только теперь их лица не были искажены похотливым желанием и палаческой безнаказанностью. Просто шестеро мужчин. Сильных, здоровых. И, на взгляд стороннего человека, наверное, красивых. Волкодав не сумел бы найти в них никакой красоты, даже если бы постарался. Они сидели вокруг затухавшего костра, на котором готовили себе трапезу. И чему-то заразительно, до упаду смеялись, не торопясь продолжать свой путь на юг. Похоже, они особенно никуда и не спешили. Волкодав расслышал название города: Тин-Вилена. И еще что-то о наставнике, умеющем сделать воинов непобедимыми. Ему некогда было прислушиваться.
Наемники расположились на солнечной уютной лужайке, загороженной скалами от холодного ветра, задувавшего с близких снегов. Волкодав поднялся к ним по расселине. Подтянувшись, выбрался на луговину, встал во весь рост и, не задерживаясь и не пытаясь скрываться, пошел прямо к костру. Шестеро не видели и не слышали, как он лез узкой каменной щелью, и заметили его, только когда он встал наверху. Идти было шагов двадцать.
Кого другого все это лазанье и бег по горам уморили бы до дрожи в коленках. Волкодав никакой усталости не чувствовал. Может, потом она навалится многократно, однако пока была только грозная готовность хорошо размятого тела.
Шестеро оглянулись, увидели его и дружно заржали. Так бывает к исходу славного веселья: покажи палец, и гости с ног валятся от хохота.
- Еще один охотник идет...
- Э, братцы, да никак венн припожаловал!
- Только венна нам не хватало...
Волкодав шел вперед. Главарь, которого он определил сразу и безошибочно, был сольвенном. Могутный широколицый малый с рыжевато- русой бородой и такими же волосами, полуобернувшись, взирал на него безмятежными голубыми глазами. Взгляд был отсутствующим и наивным, точно у грудного младенца. Когда смотришь в такие глаза, всегда кажется, будто они мечтательно устремлены не на тебя, а сквозь тебя или вовсе мимо. И видят там нечто доступное только им, какой-то свой мир.
Наверное, кого-то это обманывало. Наверное, кому-то сольвенн казался добродушным богатырем, смахивающим на ручного медведя. Небось, нравился девкам. Волкодав знал, каким отразился он в зрачках той, которую первым швырнул в бездну боли, ужаса и унижения.
Предводители воинов не бывают глупцами. Не был глупцом и сольвенн. Он, конечно, мигом сообразил, что незваный пришелец завернул на огонек не случайно. Да Волкодав свои намерения не слишком и скрывал. Он шел так, как к дружескому костру обычно не ходят. А еще предводители воинов бывают осмотрительны и осторожны. И потому главарь, не торопясь хватать из ножен оружие, на всякий случай окликнул подходившего венна:
- К нам идешь, удалец, или мимо ноги несут? Волкодав молча остановился в десятке шагов. Вытянул перед собой руку, и дуновение ветра покачнуло залубеневший от крови клочок белой шерстяной ткани. Признали они или нет обрывок плаща, но утреннее происшествие вспомнилось всем. Одним сразу, другим чуть погодя, с некоторым усилием. У таких, как они, чужое страдание в памяти не залеживается.
Свободная ладонь Волкодава без большой спешки потянулась за плечо, легла на серебряную рукоять, и меч с тихим шипением выполз вон из кожаных ножен. Два с лишним года он вытаскивал оружие только затем, чтобы не отвыкала рука.
- Что, венн, обижаешься, - не поделились девчонкой? - хмыкнул главарь. Волкодав никак не отозвался на оскорбление, хоть и были эти слова едва ли не худшим, что мог услышать о себе мужчина его племени. Он бросил тряпочку и сомкнул обе руки на рукояти. А потом снова пошел вперед. Не очень быстро, но так, что сделалось ясно: вскакивай и защищайся, не то зарубит сидящими.
Шестеро и вскочили все разом, с руганью хватаясь за ножны. Чуть-чуть зазевался только один молодой парень, галирадский сольвенн, знать, большого опыта не было.
- Тихо! - перекрывая гвалт, рявкнул вожак. - Один справлюсь, без вас!
Он вытащил длинный, добротный меч (на лезвии мелькнуло знакомое клеймо оружейного мастера), отстегнул и отбросил опустевшие ножны. Вождь, он на то и вождь, чтобы защищать свой отряд и первым встречать любую угрозу. Волкодав, впрочем, подозревал, что наемник успел по достоинству оценить великолепный древний клинок, поблескивавший у него в руках. И вознамерился сам им завладеть.
- В кучку я таких, как ты, складывал!.. - зарычал он на Волкодава.
Венн не ответил. Он очень не любил нападать первым. Кроме прочего, еще и потому, что нападающий волей-неволей обнаруживает свои сильные и слабые стороны и дает сопернику преимущество...
Если, конечно, тот в достаточной степени мастер, чтобы ими воспользоваться...
- Ну, веннская гнида..!
Главарь наемников устремился вперед. Он мастером не был. Мастаком - да, пожалуй. Иначе эти люди навряд ли стали бы его слушаться. Но мастером - ни в коем случае. Уже потому, что в каждом мече, даже плохоньком, живет мера божественного Огня. А она никогда не станет охотно повиноваться злодею, не даст ему истинного искуства... То есть таких складных мыслей Волкодаву на ум не приходило. Он вообще ни о чем особо не думал. Ни ненависти, ни презрения, ни гнева. Все это осталось на каменистой поляне под Утесом Сломанных Крыльев. Его чувства вбирали свежий холодок близких снегов, солнечное тепло, запахи молодых трав и дымок курившегося костра. Безбрежная живая вселенная сообщала своей малой частице тысячелетнее спокойствие моря и гор, чистоту прозрачного воздуха и безмятежность небес. А вот они здесь были чужими, словно созревший нарыв. Их намерения представали его внутреннему взору языками и стрелами красноватого света. Эти люди сеяли зло, и зло следовало пресечь. Вместе с нитями их жизней. Все. Стать перстом Хозяйки Судеб, Ее справедливым орудием. При чем тут гнев? Или такая мелочь, как страх за свою жизнь?..
Слепящий луч отразился в узорчатом буро-серебристом клинке. Волкодав вроде неторопливо шагнул навстречу наемнику... и вдруг оказался совсем рядом с ним. Сольвенн смутно понял, - что-то случилось! - но все же заученным движением попытался сделать то, к чему привык. Отбросить идущий вниз вражеский меч, а когда нападающий посунется в землю, на миг потеряв равновесие, - прыгнуть встречь и наотмашь снести незадачливому воителю голову... Он все сделал быстро и хорошо, а главное, с силой. Своей силой он по праву гордился, она не раз его выручала. Вот только нынче уловка почему-то не сработала. Венна просто не оказалось там, где просвистел клинок главаря. Меч наемника искал его справа и спереди, а он возник у левого бока и уже уходил ему за спину. Что-то неосязаемо коснулось плоти сольвенна и тотчас убралось... а мгновением позже снизу тела ударила чудовищная, ни с чем не сравнимая боль. В полах нарядной вышитой свиты пониже ремня открылась длинная щель, тотчас обросшая бахромой щедро льющейся крови. Меч Волкодава вспорол одежду и кожу под ней, рассек мышцы и сухожилия, добрался до бедренных костей и резанул по обеим. И начисто смахнул то, что составляло звериную силу сольвенна, его гордость самца.
Наемник завыл так, что в ближних утесах откликнулось эхо. Он выронил меч, переломился в поясе и упал. И стал корчиться, силясь подтянуть к животу ставшие непослушными ноги. Тело еще жило и еще могло бы бороться, но что-то более древнее и более властное, чем разум, уже осознало присутствие Государыни Смерти.
Волкодав спокойно и по-прежнему неторопливо развернулся к остальным. И особым движением отряхнул меч:
лезвие коротко дрогнуло, считаные капли сорвались с него и яркими горошинами упали в траву, оставив чистую сталь.
Теперь их было пятеро.
Попытаются взять в кольцо?.. Не попытались.
Красноватых стрел сделалось меньше - двое мгновенно побелели от ужаса и кинулись наутек. Видно, смекнули, что в следующий раз летящие красные капли окажутся вынуты из их собственных жил. Один из двоих был тот безусый мальчишка: он удирал босиком, покинув у костра сапоги. Волкодав не стал провожать глазами беглецов. Все равно никуда не денутся. Ими он займется потом; всадник, кружащийся высоко вверху на вожаке- симуране, нипочем не позволит им затеряться на кручах.
Трое, не пожелавшие удирать, разошлись полукругом. И вознамерились зажать одинокого противника в клещи. Волкодав не стал ждать, пока клещи сомкнутся. Он только взял на заметку, что один малый держался особняком и все поглядывал на товарищей с этаким превосходством. Словно знал нечто недоступное и Волкодаву, и остальным, и это тайное знание должно было неминуемо принести ему победу. Венн положил себе не спускать с него глаз - и, точно в танце, развернулся навстречу воину, заходившему слева.
Это был белокурый красавец вельх, загорелый, горбоносый, длинные усы так и мели по широченной груди. На мускулистых руках, обнаженных по плечи, горели серебряные браслеты. И меч у него был вельхский, остроконечный, плавно суженный посередине. Этот меч описал великолепнейшую дугу, целя Волкодаву в горло... и долго еще кувыркался в воздухе, унося с собой правую кисть, крепко стиснувшую черен. Пальцы разжались только от удара о камень далеко внизу, за краем лужайки. Вельх рухнул на колени, крича от боли и бешенства, здоровой рукой попытался перехватить хлынувший багровым током обрубок... оставил его, дернул из ножен боевой нож... снова потянулся пережать кровь... но не возмог ни того, ни другого: левая рука, подрубленная в локте, повисла на лоскуте кожи.
Парень, подбиравшийся справа, запоздало бросился на выручку погибавшему, но искалеченный вельх пребывал уже за гранью спасения. Он отползал прочь, жутко дергаясь и заливая кровью траву...
Волкодав миновал его широким скользящим шагом, не поворачиваясь спиной, и все тем же страшным движением воина, довершившего отнятие жизни, отряхнул меч, сбрасывая немногие капли, задержавшиеся на стремительном лезвии.
Алые брызги еще дробились в полете, а тело, взгляд и руки с мечом уже обратились к третьему нападавшему.
Тому потребовалось мгновение, чтобы осознать: защищать приятеля было поздно, осталось в лучшем случае за него отомстить.
Еще через мгновение он понял, что и с местью ничего не получится. Доведется только умереть на той же поляне, где испускал дух его друг. Потому что он успел посмотреть Волкодаву в глаза. И не увидел в них ни ярости, ни жажды убийства. Ни одного чувства из тех, что багровой пеленой затуманивают зрение и делают воина уязвимым. Сумасшедший венн, явившийся неведомо откуда, попросту приговорил шестерых насильников к смерти. И не отступится ни перед чем, кроме Божьего грома, да и тогда отступится ли, неизвестно. Друг вельха завопил, словно его вздергивали на дыбу, и устремился вперед. Он размахивал мечом, как дубиной, безо всякого толку и смысла. Он уже понимал, что обречен. Венн с легкостью танцовщицы убрался в сторону, пропустил его мимо себя, разворачиваясь на носках, и концом меча вроде бы несильно достал пробежавшего наемника по загривку, где начинается шея.
Тот начал падать и, еще не достигнув земли, перестал чувствовать собственное тело. Он хотел заорать от ужаса, но обнаружил, что не способен даже дышать. Перед лицом возникла трава, совсем близко ползали и копошились букашки. Какие-то мгновения он еще разевал рот, хватая воздух и тщетно силясь протолкнуть его в грудь, из глаз текли слезы. Он лежал, уткнувшись в землю, и не мог повернуть головы. Он успел проклясть родителей, давших ему жизнь, и злую судьбу, эту жизнь отнимавшую. Потом смерть, охватившая его тело ниже шеи, распространилась и выше.
Четвертый наемник держался в сторонке, не торопясь нападать. Вид у него был такой, как будто все случившееся только предваряло его победное торжество.
- Иди сюда, венн! - позвал он насмешливо, когда они с Волкодавом остались один на один. - Теперь я знаю, на что ты способен. Ты неплохо разделал этих простофиль, но со мной тебе не совладать. Ну, иди сюда, если не трусишь!
Волкодав молча пошел навстречу, не очень задумываясь, каким таким заветным оружием наемник собирался с ним поквитаться. Исход боя вручен был Хозяйке Судеб. Она и рассудит обо всем по Правде Богов...
Враг ждал его, держа наготове поднятый меч. Потом Волкодав увидел, как он двинул ногами, и все понял. Его собирались встретить одним из приемов кан-киро, приспособленных для вооруженной руки.
"Кан-киро веддаарди лургва - Именем Богини, да правит миром Любовь, - вразумляла Волкодава его Наставница, седовласая жрица Кан-Кендарат. - Нет зла, если кто-то сумеет остановить и отбросить задиру. Учи людей, если хочешь, но всегда помни, малыш: Искусство, способное убивать и калечить, не должно стать достоянием оскверняющих землю..."
Узорчатый меч запел свою грозную песнь, рассекая прозрачные струи горного воздуха. Чужой клинок взметнулся навстречу... Как все в кан-киро, этот прием был смертоносен и неодолим, но только если не наделать ошибок. Наемник же действовал так, словно насмотрелся у кого-то, кто сам толком не понимал, что к чему. Он шагнул недостаточно широко и не с той ноги, слишком рано начал вскидывать руки, да еще и принялся ловить вражеский меч... Волкодав мог бы поклясться, что самоуверенный малый ни разу не пробовал "лосося на перекате" в безжалостной схватке, - только в потешной, когда за неловкость платят самое большее синяком. В настоящем бою цену спрашивают иную... Волкодав проломил его оборону, точно соломенную плетенку. Его меч прошел мимо лохматой головы парня, скользнул ниже и высвободился, косо раскроив грудную кость. Наемник запрокинулся и стал падать - молча и неуклюже, выпучив стекленеющие глаза. Было видно, как в распоротой груди натянулась какая-то сизая пленка, натянулась и лопнула, обнажив шевелящийся темный комок. Комок трепыхнулся в последний раз, выбросил кровавую волну и затих. В памяти Волкодава оплыло свечным огарком и погасло отражение еще одного лица, искаженного торжествующей похотью. Венн сбросил с меча кровь четвертого наемника и огляделся.
На поляне было тихо. Два тела, вельх и главарь, еще трепетали последними остатками жизни, но скоро замрут и они. И никакой лекарь их уже не спасет. Даже если милосердно склонится над ними прямо сейчас.
Как бы ты поступила с ними, Мать Кендарат?.. Неужели пыталась бы достучаться, надеясь, что осознают непотребство прожитой жизни и захотят изменить ее?.. Неужели сочла бы, что им еще следует жить?.. После того, что они сотворили над чужой беспомощной жизнью?..
Волкодав отошел в незатоптанный угол поляны, тщательно вытер меч пучком чистой травы, потом насухо тряпочкой. От рукояти до кончика лезвия струились, переплетаясь, косматые солнца неповторимого внутреннего узора. Меч, стоивший гораздо больше своего веса в золоте, сам перешел к Волкодаву в бою, бросив прежнего своего владельца, разбойника, не по праву носившего благородный клинок. И пообещал, явившись во сне, что не покинет Волкодава, пока тот будет достоин им обладать...
Ну что, Солнечный Пламень? - мысленно обратился к мечу венн. - Не надумал еще оставить меня?..
Имя меча пришло совсем недавно, когда они жили в Беловодье и уже собирались сюда. Волкодав его не придумывал. Просто открыл однажды утром глаза, и первым, что явилось на ум, были именно эти слова. Никаких сновидений венн припомнить не смог и про себя решил, что меч сам шепнул ему свое назвище. Значит, полностью уверился в нем и надумал быть с ним еще долго. Обидно было бы после этого его оскорбить в самом начале дальнего странствия. Да. Случись заново прожить нынешний день, Волкодав не изменил бы ни одного своего поступка. Ни одного...
Он спрятал Солнечный Пламень в ножны, висевшие за правым плечом, и двинулся в сторону скал, покидая поляну. В живых оставалось еще двое наемников.
Один из беглецов, мальчишка, ровесник Асгвайра, даже не успел отрастить какие следует усы. Жуткая расправа, которую пришлый венн учинил над многоопытным главарем, непобедимым кумиром юнца, потрясла его до мокрого пятна на штанах. Убежал он далеко. Зрением Отца Мужей Волкодав видел его, скорчившегося среди валунов над краем непомерного, в сотни саженей, голого каменного обрыва. Стена Великанов - вот как назывался этот откос. Ужас загнал мальчишку в тупик, выбраться из которого можно было, только вернувшись. На это беглец не отваживался. Он просидит там до завтра, трепеща и надеясь, что его не разыщут. Волкодав решил сперва заняться вторым, благо тот устроился ближе.
Этот второй одолел свой испуг в полутора стрелищах от места сражения. Он, видно, сообразил, что бой, начавшийся так странно и страшно, закончится отнюдь не победой наемников. А может, он даже рассчитывал, отсидевшись, вернуться и поискать, не останется ли на поживу какого имущества. Отец Мужей и Волкодав почти одновременно разглядели его в густой чаще шиповника. Коренастый сольвенн облюбовал удобный каменный карниз, растянулся на животе и приготовил заряженный самострел: поди подойди!..
По мнению венна, достать его можно было тридцатью тремя способами. Незаметно обойти засаду и сверху прыгнуть на плечи стрелку. Подкрасться сбоку и закидать камнями, выгоняя вон из укрытия...
Волкодав пошел прямо к кустам, не прячась и не петляя. Посмотрим, каков стрелок. И особенно как он будет взводить после выстрела тетиву, лежа в чаще цепких кустов. Волкодаву случалось видеть, как иные стрельцы в таких случаях бросали оружие и, струсив, пускались бежать. Тут забоишься, если тот, в кого целишься, спокойно идет на тебя. И смотрит в глаза.
Волкодав был готов уворачиваться от стрелы, но не пришлось. Все дело испортил Мыш. Возникнув как тень, черный летун бесшумно скользнул мимо плеча, пронесся вперед и юркнул в кусты. Кудрявая зелень шиповника издали казалась сплошной малахитовой глыбой, но проворный Мыш легко нашел среди колючих стеблей простор для полета. Что там дальше случилось, оставалось только предполагать. Раздался крик, щелкнула тетива, но стрела прошла далеко стороной. Наемник вскочил как ошпаренный и бросился из кустов. Длинные цепкие ветви с громким треском царапали его одежду и тело. Выпутавшись из зарослей, он быстро побежал прочь, оглядываясь и размахивая руками. Мыш с криком мчался за ним, норовя вцепиться в затылок.
Это был уже немолодой, лысеющий мужик с козлиной растрепанной бородой. Его шея казалась несоразмерно короткой: то ли по природе, то ли оттого, что он с испугу пытался втянуть голову в плечи. Такому, если до сих пор не выбился в вожаки, давно бы уже следовало столковаться с какой- нибудь добросердечной вдовой и мирно осесть, завести, скажем, харчевню. Может, лысый малый именно так и намерен был поступить, да попутала нелегкая снарядиться в самый последний поход, еще разок попытать счастья и прикопить немножко добычи. Тогда-то зажил бы со своей вдовушкой тихо-спокойно, стал уважаемым человеком в деревне или на городской улице, чего доброго, еще и деток родил...
Вот только ничего этого ему больше не будет.
Волкодав шел за ним беззвучными стелющимися скачками: большой серый пес, настигающий облезлого волка со стершимися зубами. Наемник то и дело оступался даже не от страха - от осязания близкого конца, мертвившего тело. Он упал на колено, вскрикнул, начал поворачиваться к Волкодаву лицом.
- Это я упросил Зубяря, чтобы ее не приканчивали!.. Я...
Он еще говорил, а в глазах отражалось отчетливое понимание: пощады не будет. Волкодав не стал пачкать оружия. Просто взял его одной рукой за подбородок, другой за макушку и коротко повернул вверх. И ухнула в стылую бездну уютная маленькая корчма, и теплая пухлолицая вдовушка, и зимние вечера у огня, с пивом в кружке и разговорами о былом удальстве. Еще одна никчемная душонка вылетела из тела, упавшего в густую траву бесформенной кучей. Волкодав подобрал самострел, взял из колчана убитого две стрелы и двинулся дальше.
Он легко выследил бы шестого даже один, без помощи Отца Мужей, смотревшего из поднебесья. Примятая трава, лишайник, сорванный с камня, - ясные знаки, указывавшие путь... А пожалуй что управился бы и без них:
след - не запах, не звук, что-то иное - витал над землей, словно полоса сгоревшего воздуха. Юный наемник сдуру убежал в ущелье, проточенное водой в утесистом гребне. Карабкаться оттуда наверх Волкодав не пожелал бы и врагу. А другой конец теснины выходил прямо в щель Стены Великанов, и внизу можно было разглядеть птиц и медленно плывшие облака. В середине лета, когда солнце пригревало как следует и начинали подтаивать ледники, здесь мчался косматый поток. Он бешено вылетал в щель и дробился в воздухе, падая с чудовищной высоты. Однако до летней жары было еще далеко, и теснина оставалась сухой.
Молодой наемник, веснушчатый, русоволосый, старался забиться как можно глубже в нору между камнями, но его было видно, и он сам это понимал. Избавление от страха, когда он готов был поверить, что спрятался и спасся, оказалось лишь временным. Волкодав приблизился, прыгая с валуна на валун, и остановился в десятке шагов. Поймал взгляд парня и указал самострелом на пространство перед собой.
Выходи, умрешь как мужчина.
Юноша вылез, двигаясь, точно в дурном сне, лицо было зеленое. То, что совершалось прямо здесь и сейчас, не могло, не имело права происходить. Не с ним. Не наяву. Что-нибудь непременно вмешается. Предотвратит. Защитит...
Вот и она так думала, молча сказал ему Волкодав.
Боги не вмешивались. Венн не таял в воздухе и не проваливался сквозь землю. Стоял, и в опущенной руке не дрожал самострел со взведенной тетивой, готовой бросить стрелу. Парень почти решился упасть перед ним на колени, даже вроде как дернулся вперед, но остановился. Пошарил у пояса, вытащил длинный кинжал и обхватил потными ладонями рукоять, готовясь обороняться. Не вздумает же венн просто так всадить болт в человека, у которого нет ни лука, ни самострела! Пусть-ка подойдет поближе и...
Ростом и сложением парень ничуть не уступал Волкодаву, но был еще по-мальчишески рыхловат, тяготы и труды не успели его обтесать, наделить опасной и хищной воинской статью. Венн смотрел поверх его головы и молча ждал, чтобы он сделал движение. Если у лысого это наверняка был последний поход, то сопляк нанялся явно впервые. Он и кинжал-то держать еще толком не научился. Кто же цепляется за рукоять, словно тонущий за протянутое весло?.. У опытного бойца нож невесомо порхает из ладони в ладонь, пляшет между пальцами, поди угадай, когда и откуда ужалит... У недоноска все его намерения читались и на лице, и во взгляде, и в напряжении тела. Когда стало совсем ясно, что вот сейчас он завопит от ужаса и бросится в драку, правая рука Волкодава мягко качнулась вверх. Щелкнула спущенная тетива, и толстая короткая стрела-болт воткнулась парню в колено.
Венн не жаловал самострелов, предпочитая лук, куда более мощный и быстрый. Самострел - оружие горожанина, человека несильного и необученного. Однако воин и нелюбимым оружием обязан владеть, как родным.
...Юнец, не без успеха притворявшийся взрослым мужчиной, вмиг превратился в насмерть перепуганного, зареванного мальчонку. Рана была не смертельной, но страшно болезненной. Если ему суждено будет остаться в живых, вряд ли он даже к старости избавится от хромоты.
Это, конечно, не Зубарь, способный забавы ради выстрелить в симурана. И не трое его дружков, у которых давным-давно сгнило внутри все, что от рождения было доброго и хорошего. Просто деревенский балбес, возмечтавший, как Асгвайр, разбогатеть и прославиться. Но ведь Асгвайр бросился на защиту девчонки, а ты?.. Почему двое отбивались от шестерых, а не трое от пятерых? Почему?..
Волкодав не торопясь отводил рычаг, вновь натягивая тетиву самострела.
- Я не трогал ее!.. - закричал молодой наемник, пытаясь задом наперед отползти как можно дальше от Волкодава и тихо подвывая: уж верно, боль в колене была сумасшедшая. То-то нога у него отнялась до самого паха. - Я не трогал ее!.. Я только держал!..
Я только держал, повторил про себя Волкодав. Я только держал.
"Пощади, - умолял взгляд широко распахнутых, бесцветных от ужаса глаз. - Ты же видишь, я ранен. Мне больно. Я ослаб, я не могу сопротивляться. Я только держал ее. Ты достаточно меня наказал. Я, может, даже отсюда выползти не смогу, когда ты уйдешь. Неужели ты убьешь беззащитного? Беспомощного, покалеченного, страдающего?.."
Еще как убью, так же молча ответил ему Волкодав. Его руки тем временем вкладывали стрелу в желобок и поднимали оружие. Еще как убью. Это теперь ты покалеченный, слабенький и несчастный. И просишь, чтобы тебя пожалели. А ты ее пожалел? Когда был крепким и сильным перед несчастной девчонкой? Или она о жалости не просила?..
Парень увидел смерть, направленную в глаза, отчаянно вскинул ладони, и стрела пригвоздила его руки ко лбу. За десять шагов не спас бы и клепаный шлем на добром подшлемнике. Волкодав бросил самострел, глядя, как стихает биение жизни, как некогда красивое молодое тело превращается в обыкновенную падаль. Потом повернулся и пошел прочь.


Шагал я пешком
И крался ползком,
Нащупывал носом путь.

А встретился лес,
На дерево влез -
Вокруг с высоты взглянуть.

Свой собственный след
За несколько лет
Я вмиг оттоль рассмотрел!

И понял, каких,
Беспутен и лих,
Успел накрутить петель!

А что впереди?
Неисповедим
Всевышний разум богов!

Под солнцем искрясь,
Гора вознеслась
В короне белых снегов!

И понял я' вот
С каких бы высот
Земной увидеть предел!

Я ногти срывал.
Валился со скал.
Я сам, как снег, поседел.

Но все же достиг!,
Взобрался на пик.
Открылся такой простор!..

Вблизи и вдали
Все страны земли
Нашел любопытный взор.

Куда же теперь?..
И снова я вверх
Гляжу, мечтой уязвлен.

Там синь высока.
И в ней облака.
И солнца сизый огонь.

Там правды престол...
Но божий орел
Пронесся рядом со мной:

"мой друг, не тянись
В запретную высь,
Коль нету крыл за спиной!

Немногим из вас
Та тропка далась;
Тебе они не чета.

Мой друг, ты и так
Душой не бедняк.
О большем - и не мечтай!.."

Я спорить не стал.
Я попросту встал,
Не жалуясь и не кляня,

И прыгнул вперед...
Паденье? Полет?..
Пусть небо судит меня.



3. На третью ночь


Когда Волкодав покинул ущелье и шел назад, он почувствовал приближение Отца Мужей и оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть его.
Кого другого, менее знакомого с повадками вилл, подобное зрелище могло напугать не на шутку. Желтоглазый зверь с мордой пса и крыльями летучей мыши беззвучно плыл в прозрачном воздухе прямо на него, в полураскрытой пасти влажно блестели клыки. Седовласый всадник сидел выпрямившись, поток встречного воздуха разглаживал длинный мех шубы. Он не стал окликать Волкодава, не помахал ему рукой. Оба были мужчинами, а значит, умели обходиться без жестов и слов. Соплеменницы Волкодава могли бы еще посмеяться и добавить, что мужское немногословие происходило в основном от неумения обращаться со словами и заставлять их складно выражать мысли... Да, подумал венн. Дома любили посмеяться и пошутить...
Мыш сорвался с его плеча и бросился догонять дальнего родственника. Он, наверное, не преодолел бы расстояний, которые легко покрывал симуран, но в коротком рывке не собирался уступать никому.
Небесный всадник легко скользнул над самой землей, отворачивая мимо лужайки, где происходило сражение. Волкодав последовал за вождем. Ему всяко не хотелось возвращаться к мертвым телам. Его народ полагал, что о павшем враге следовало позаботиться: расстегнуть одежду и пояс, позволяя душе вылететь без помех, завалить останки камнями, чтобы не добралось зверье... Пренебреги этим, и мертвые не скоро обретут покой, начнут вставать из могил, шастать ночами в поисках погубителя... А и пусть себе встают и приходят. Шестеро убитых не заслуживали того, чтобы называться врагами.
Волкодав не чтил и не боялся их ни живыми, ни мертвыми.
Следуя за Отцом Мужей, он долго лез на откосы, спускался с обрывов и прыгал с камня на камень. Возбуждение битвы неотвратимо рассеивалось, накатывала усталость, хотелось лечь и заснуть. Спустя время виллинский вождь привел его на берег ручья, бежавшего с ледников и прыгавшего водопадом в подставленные ладони скалы. В озерке плескался большой симуран, а его хозяин сидел на берегу, присматривая за троими людьми. Один из троих был совершенно гол и, судя по всему, зверски избит. В чем, в чем, а в побоях Волкодав понимал толк. Наверное, решил он, это и есть тот парень из наемников, что пытался заступиться за виллу. Похоже, молодой воин дрался отчаянно и умело, но против шестерых все же не выстоял. Люди, которых он считал своими соратниками, в конце концов свалили его наземь и жестоко били ногами. Чтоб сдох или впредь жил как все и поменьше кричал о какой-то дурацкой воинской чести...
Второй парень, в котором Волкодав сразу узнал Асгвайра, особого сопротивления явно оказать не сумел. А посему и отделался легко: ему всего лишь сломали правую руку. На руке белела повязка. Виллы вправили кости и полечили молодого сегвана взглядом и прикосновением, как это умели только они... да еще звездный бродяга Тилорн. Через две седмицы рука будет как новая.
При виде Волкодава Асгвайр поднялся на ноги, хотел пойти навстречу, но почти сразу как-то присмирел и остановился. А потом вдруг поклонился ему. Волкодав невольно задумался, с чего бы такое почтение. Сделал еще шаг и сообразил: Асгвайр уже прослышал о его расправе над шестерыми. И про себя сопоставил ее со вчерашней дружеской возней во дворе. Тогда он чувствовал себя оскорбленным. Теперь ему оставалось только почтительно кланяться...
Подле избитого сидел Эврих и держал его за руку, прижимая пальцами живчик: выслушивал сердце. Солнце проливало живительное тепло на распластанное тело, бледное как лягушачий живот. Парень почти не шевелился, только время от времени облизывал губы. В углах рта при дыхании пузырилась кровь. Крепкий малый, решил про себя Волкодав. Может, и не помрет.
Первым долгом он подошел к виллину и негромко посвистел, спрашивая на его языке:
"Как там маленькая сестра?"
Вместо ответа виллин показал ему каменные домики, казавшиеся игрушечными на цветущем склоне горы. Волкодав хорошо помнил почти точно такие же, только стоявшие за сотни верст к югу. Он увидел дверь, возле которой, хмуро насупившись, сидел и с самострелом в руках от кого- то стерег жилище рыжий жених. Венн смог бы пройти в эту дверь, только согнувшись в три погибели. Внутри дома, на широкой лавке, спала, свернувшись калачиком, светловолосая девушка. Волкодав отметил про себя, что ее лицо было безмятежно, дыхание - спокойно. Рядом с девушкой на лавке сидела женщина, при виде которой на ум просилось одно слово: величественная. У нее были вороные с густой проседью волосы, а глаза - фиолетово-синие, как горное небо. Мать Женщин, сообразил Волкодав.
Предводительница почувствовала взгляд и обернулась к нему. Ей не было нужды спрашивать, кто он такой и довершил ли он дело, за которое взялся. И, как когда-то, Волкодав не мог отделаться от мысли, что этой Женщине было о нем известно гораздо больше, чем он сам про себя знал.
И Она сказала ему единственное, что сейчас имело значение:
"Твой Друг - очень хороший лекарь, щедро вознагражденный Богами. Он говорил с внутренним разумом маленькой сестры, с тем разумом, что глубже рассудка. Теперь она спит и будет спать еще долго. А когда проснется - поймет, что от того, что с ней приключилось остались лишь телесные раны, которые со временем затягиваются... - Мать Женщин чуть улыбнулась и добавила: - Ее жених только рад будет ее в этом уверить..."
Волкодав хотел преклонить перед Нею колени и попросить благословения, но вовремя одумался. О каком благословении может просить мужчина, только что проливавший кровь?!.
Однако ему не зря показалось, будто Мать Женщин видела его насквозь.
"Мир тебе, Волкодав", - тихо и ласково проговорила Она. И он ощутил прикосновение ко лбу.
За несколько лет венн успел отвыкнуть от общения с виллами. Он даже слегка удивился, обнаружив, что попрежнему стоит на поляне у водопада, и вылезший из озера симуран вежливо обнюхивает его руку.
- Спасибо, брат, - гладя рыжего зверя, сказал виллину Волкодав. Тот с достоинством поклонился в ответ, а венн отошел к Эвриху с Асгвайром, сидевшим подле избитого.
Молодой аррант поднял голову и посмотрел на Волкодава с таким видом, что тот приготовился выслушать очередное поучение вроде: "Иногда я просто боюсь тебя, друг варвар!" Эврих, наверное, именно так про себя и подумал, но вслух сказал совершенно другое:
- Сердце что надо... выкарабкается, я полагаю... - Помолчал и добавил: - Виллы обещали помочь им обоим добраться к Асгвайру домой.
- Хорошо, - сказал Волкодав. Он всматривался в распухшее, обезображенное лицо, и ему все сильнее казалось, будто он уже где-то видел этого человека. Он собрался было покопаться в памяти, но мысль вязла в трясине усталого безразличия. Шесть жизней, вопя, проваливались сквозь границу миров, чтобы вечно мерзнуть в нетающих снегах Исподней Страны. Или возродиться, если за них кто-нибудь отомстит. И с ними, хочешь не хочешь, уходила в небытие толика жизни самого Волкодава. Покамест венн только видел, что светловолосый молодой наемник был сегваном из береговых. Об этом говорила татуировка - черно-синий свернувшийся кольцами зверь, выколотый посередине груди. И сломанный боевой нож в три пяди длиной, лежавший на обрывках одежды. Вот так. Еще утром ходил здоровый, ладный и крепкий... теперь лежит, точно под срубленную сосну угодил...
Парень вдруг приоткрыл заплывшие щелочки глаз и посмотрел на Волкодава сквозь слипшиеся ресницы и зыбкую пелену страдания.
- Ты стерег кнесинку, - пополам с кровавыми пузырями выдохнули бесформенные губы, и воин поспешно опустился на колено, чтобы не заставлять его тратить "скудевшие силы. А тот продолжал: - Ты венн... Я знаю тебя. Тогда тебя называли Волкодавом.
При этих словах глаза у Асгвайра полезли на лоб, и от Волкодава это не укрылось. Ну еще бы. Навряд ли его скоро забудут в здешних краях...
Он все-таки совершил насилие над отупевшей памятью и добился ответа. Память, правда, не смогла дать ему имени, да оно никогда и не было доверено ей. Зато он снова увидел перед собой юношу, с отчаянной ловкостью игравшего длинным боевым ножом: "Я буду охранять кнесинку вместо тебя, потому что лучше сражаюсь!" А потом - Мыша, ринувшегося в лицо оскорбителю и вдруг, после пяти лет беспомощного увечья, впервые осознавшего, что ЛЕТИТ...
- "Сперва побей"! - сказал Волкодав. Наемник слабо улыбнулся, и венн понял, что память не подвела. Потом слипшиеся ресницы медленно моргнули, и распухшие губы дернулись снова.
- Мое имя Имнахар, второй сын Мерохара, третьего сына Меробиха, - услышал венн.
Вот так. "Мое имя". То есть Волкодав нимало не сомневался, что сегван назвал ему свое истинное имя, сокровенное и тайное, известное только отцу с матерью да братьям, вошедшим в мужеский возраст. Ни один человек в здравом уме не назовет это имя полузнакомому. Только сумасшедший или пришелец из далекого мира, вроде Тилорна. С какой стати понадобилось сегвану...
- Владей моим именем, Волкодав, - сказал Имнахар. - Я умру.
Он не просил ответного дара, однако венн сказал:
- Я бы дал тебе свое имя, сын славных родителей, но у меня есть только прозвище. А его ты и так знаешь.
- Я умру, - повторил молодой сегван. - Я не очень хорошо жил. И этот последний бой я проиграл. Радужный Мост обломится у меня под ногами, и двери Звездного Чертога не раскроются передо мной. Жадный Хегг будет вечно гнаться за мной по отмелям холодной реки...
Асгвайр благоговейно помалкивал, слушая их разговор, только переводил подозрительно блестевшие глаза с одного на другого. Волкодав без труда уловил, о чем думал мальчишка. Рядом с ним навеки прощались двое великих мужей, два воина, о каждом из которых впору было складывать песни... Ничего не поделаешь, с героическим сказанием ему придется повременить.
Волкодав самым кощунственным образом усмехнулся и проворчал:
- А у тебя для умирающего язык неплохо работает... Подождет тебя твой Храм... успеешь еще в последнем бою победить.
Его не обступали призраки великих деяний. И потому, в отличие от Асгвайра, он обратил внимание: Имнахару больше не требовалось подолгу отдыхать и собираться с духом, чтобы сказать еще одно слово. Изувеченные ребра по-прежнему превращали каждый осторожный вздох в пытку, но дыхание выровнялось и обрело силу. И кровь изо рта больше не шла.
Имнахар и подавно не мог видеть себя со стороны. А потому не замечал, как начали постепенно рассасываться страшные следы побоев. Слова венна заставили его попробовать пошевелиться. Как следует повернуть голову он еще не сумел, только обнаружил, что глаза стали открываться вроде бы лучше. Черная опухоль синяков, заливших веки, медленно, но верно спадала. Молодой наемник прислушался к себе и вдруг заметил, что жуткая бездна неведомого, в которую заглянула было душа, словно отодвинулась. Вернее, это его самого отводили от последнего края чьи-то дружеские руки. Все тело по-прежнему терзала боль, и очень жестокая, и он откуда-то знал, что так будет продолжаться еще долго. Однако грех сетовать на горести выздоровления. Эврих облегченно вздохнул и выпустил его руку.
- Как сейчас, парень? - спросил он тоном деловитого лекаря.
Имнахар растянул непослушные, разорванные губы в подобии улыбки и впервые пожаловался:
- Больно...
Виллин подошел к ним и вытащил из котомки сверток тонкого полотна. Волкодав с Эврихом осторожно приподняли Имнахара. Асгвайр помогал им здоровой рукой. Виллин ловко запеленал наемника, потом стал кутать его поверх полотна пушистым меховым одеялом. К тому времени, когда они опустили его обратно на землю, сегван уже спал.
Скоро на поляну у водопада опустилось еще шесть симуранов: два рыжих, серый, пегий, белый и вороной, все под седлами, но без всадников. К спине одного из них был приторочен плотный тючок, оказавшийся свернутой сетью. Вся шестерка благородных летунов первым долгом окружила Волкодава. Их звериные рассудки осязали в нем далекого родственника, глаза же и носы сообщали совершенно иное. Значит, требовалось подойти, подробно обнюхать, лизнуть, как следует рассмотреть... Пегий вожак недовольно заворчал на арранта, когда тот принялся отвязывать тючок. Вдвоем с виллином Эврих расправил сеть, потом виллин строго посвистал симуранам, а Волкодав перенес Имнахара и устроил его посередине.
- Садись рядом, - сказал он Асгвайру.
Тот опасливо и как-то по-детски жалобно смотрел на него, и венн снова отчетливо понял, о чем думал юнец. Он, конечно, боялся путешествия по воздуху, но это было не главное. Ему не хотелось возвращаться домой. Юный сын бортника предпочел бы идти в страну нарлаков вместе с венном, которого он до сегодняшнего дня знал как Зимогора. У Асгвайра болела сломанная рука, но очень скоро она заживет. Он сможет служить... носить котомки, чистить оружие, огонь разводить... и учиться, кроха за крохой подбирая драгоценную воинскую науку...
- Садись, - повторил Волкодав.
- Как же я теперь домой-то?.. - беспомощно спросил Асгвайр, и губы у него предательски задрожали. - Как покажусь... ведь засмеют... скажут, по носу получил...
- Ты спас жизнь мужчине и не пожалел себя, заступаясь за женщину, - покачал головой Волкодав. - Я горжусь, что узнал тебя. И твой отец будет гордиться тобой.
Некоторое время Асгвайр смотрел на него в безмолвной растерянности. Как так может быть, чтобы жестоко проигранный бой принес не только насмешки?.. Он еще осознает услышанное, но позже. А пока он только уныло кивнул (в самом деле, не спорить же!) и, не выдержав, умоляюще, чуть не со слезами проговорил:
- Я хотел учиться у тебя. Волкодав... Венн хмыкнул в ответ:
- А ты устрой, чтобы Имнахар у вас задержался. Пускай он тебя и поучит. Скажешь, я попросил.
Утешение было слабое, но Асгвайр пообещал все выполнить в точности и с обреченным покорством уселся на разостланную сеть.
Виллин забрался на своего симурана, отдал мысленную команду... шестеро могучих зверей одновременно подались назад, приседая на задние лапы, а потом взяли с места короткий стремительный разбег - сколько позволили прочные веревки, привязанные к седельным ремням, - и разом оторвались от земли, взвившись в едином прыжке. Согласный удар двенадцати широких крыльев завертел обрывки травы, вихрем понес песок, комья земли и даже мелкие камешки, вывернутые когтистыми задними лапами.
- Мама!.. - совсем по-мальчишески вырвалось у Асгвайра, судорожно вцепившегося в сеть. Волкодав улыбнулся, щуря глаза. Эврих заслонился локтем от пыли. А Имнахар даже не проснулся.
Всадник-виллин поднялся следом за осторожно улетавшей шестеркой, сделал круг над поляной. Рыжий красавец-симуран внимательно смотрел на людей желто-карими песьими глазами, пофыркивая на лету. Виллин поднял руку, прощаясь. Волкодав с Эврихом ответили ему тем же. Больше всадник не оглядывался. Небесные летуны постепенно удалялись, и, как ни прозрачен был горный воздух, расстояние мало-помалу скрадывало только им присущие силуэты. Когда всадник и семеро зверей, разворачиваясь, потянулись за обрамленный снежниками голый каменный пик и растворились в лучах вечернего солнца, немногие сумели бы отличить их от обычных орлов...
Волкодав напряг внутренний слух. Он помнил, как жил у Поднебесного Народа после освобождения из каменоломни, как трудно учился мысленной речи. Его спасители подоброму потешались над его неуклюжестью. Да он и сам понимал, что его тогдашние потуги напоминали естественный язык самих вилл примерно так же, как попискивание "говорящего" скворца - разумную человеческую беседу. Вот Эврих, наверное, выучился бы быстрее и лучше. Он уже и теперь начал неплохо понимать - всего-то за один день!
Сейчас Волкодав просто чувствовал вдалеке молчаливое присутствие вилл. Если он позовет их или попросит о помощи - они отзовутся. Но сами попусту навязываться не будут...
- Волкодав!.. - почему-то шепотом окликнул его Эврих. - Эти.. как их... виллы, они что... все мысли читают? Все, о чем думаешь?.. Как же они между собой-то?..
- Не все, - покачал головой венн. - Только то, что ты хочешь сказать.
На самом деле мысленный разговор требовал еще большей строгости к себе, чем обычная речь. Недобрую мысль куда легче метнуть в собеседника, чем недоброе слово. Та же разница, что между деревянным и боевым мечом в руках неумехи. Лучшего сравнения подобрать он не мог.
Вот так, сказал себе венн, глядя вдаль, где скрылись за озаренными скалами крылатые псы. Легко же привыкают к простому: силен, значит, все можно. Начинают задумываться, только если споткнутся, только если с кем- то не вышло. А на самом-то деле и мысли быть не должно... И тоже не потому, что вдруг придут и накажут...
Об этом много раз говорила ему мать. Еще когда он был маленьким мальчиком и никто не называл его Волкодавом. Одна беда - смысл таких наставлений постигается лишь с годами, когда успеешь уже нажить и заплаты на шкуре, и седину в волосах, и сердечную боль...
Эврих выглядел пришибленным и потрясенным событиями дня. Вздумай Волкодав поделиться с ним своими рассуждениями, вряд ли он стал бы по своему обыкновению насмешничать и поддевать его. Однако у венна не было никакой охоты затевать разговоры. Больше всего ему хотелось просто лечь и заснуть, свернувшись калачиком на траве, еще хранившей родной запах валявшихся симуранов. Ему потребовалось усилие, чтобы расстегнуть ремни, сложить наземь пояс и меч, раздеться догола и полезть в озеро мыться. Он мылся тщательно, действуя не только мылом, но и песком. Вода была ледяная. По телу сперва пошли пупырышки, потом оно стало терять чувствительность.
- Простудишься! - встревоженно сказал с берега Эврих. - Опять кашлять начнешь!..
Волкодав ничего ему не ответил. Он держался ближе к тому месту, где поток переливался через край каменной чаши, свергаясь вниз водопадом. Вот пускай и уносит скорее прочь всю смытую скверну, помогая очиститься если не душе, так хоть телу...
Ему почему-то вспомнились рассказы Матери Кендарат об изваяниях Богини Кан, стоявших в Ее немногочисленных храмах. По словам жрицы, Богиню Любовь изображали в виде прекрасной и умудренной женщины с лицом, полным милосердия и понимания. Ее статуи всегда держали в ладонях и как бы протягивали молящимся большие драгоценные камни, ограненные наподобие капель сверкающей влаги. Не то звали выплакаться, словно у матери на коленях, излить свои слезы в общий сосуд... не то обещали утолить целительной Любовью духовную жажду... или, может, сулили очистительное омовение... как мать купает младенцев... да... это горное озерко, тоже чем-то напоминавшее каплю в исполинских ладонях...
Кан, Богиня Луны, любит тех, кто жаждет душой. Волкодав никогда ей не молился.
Эврих отчаялся воззвать к разуму венна и взялся раскладывать костерок из сушняка, который они запасливо прихватили с предгорий. Волкодав наконец выбрался обратно на берег, отмывшись и выскоблив всю одежду, Он еще походил нагишом, обсыхая на вечернем ветру. Ощущение было такое, как будто он напрочь содрал с себя кожу. Что ж, это и к лучшему. Вытащив из ножен боевой нож, он очертил на земле ровный круг, обведя им обе котомки и тихо потрескивавший костерок. Он ждал пришествия мстительных душ только на третью ночь, но в таком деле, как всем отлично известно, лишняя осторожность повредить не могла. Взяв мокрую одежду, он принялся поворачивать ее над костром. Слабенькое пламя не столько сушило плотное полотно и тем более кожаные штаны, сколько пропитывало их запахом дыма. Круг еще оставался незамкнутым. Эврих принес воды. повесил котелок над огнем, бросил в него размокать пригоршню душистых кореньев, разрезал прошлогодний кочан, купленный у Браноха, потом сходил в дальний конец поляны и вернулся с перышком дикого чеснока.
- Есть будешь? - на всякий случай спросил он Волкодава.
Он не зря знал венна уже почти три года и заранее догадывался, каков будет ответ. И в самом деле, тот только покачал головой. Убивший нечист. Он не смеет молиться в святилище и прикасаться к жене. А также причащаться человеческой пищи. И уж подавно •- делить ее с другими людьми...
- Когда ты убил Лучезара, ты ел, - почти жалобно сказал Эврих. - И когда на государыню покушались...
Волкодав даже не повернул головы. "Может, и ел", - было написано у него на лице. Жизнь боярина Лучезара он взял на Божьем суде, и это, по сути, не могло считаться убийством. Его руку вели Солнце, Молния и Огонь. Сами Боги судили Свой суд, - не смешно ли после этого опасаться мести какой-то там ничтожной души?.. А когда он сворачивал шею убийце, напавшему на кнесинку Елень, он исполнял долг воина: защищал госпожу. И защитил. И Морана Смерть тут же утащила Своего поклонника в чертоги Исподнего Мира. Но так, как сегодня... или три года назад, когда он шел убивать кунса Винитария по прозвищу Людоед... вот это было убийство самое настоящее. Заранее обдуманное. Хладнокровное. И безжалостное. Вот после таких-то деяний и следует опасаться всего, чего угодно.
Но пускаться в объяснения Волкодаву не хотелось, и он не стал ничего говорить. Эврих отрезал себе хлеба и все косился на венна, помешивая деревянной ложкой вкусно пахнувшую похлебку. Когда капуста сварилась, он чуть не с отвращением принялся за еду.
Молодой аррант не на шутку беспокоился о своем спутнике. Бывали мгновения досады и злости, когда ему хотелось живьем проглотить неотесанного варвара, не понимавшего толку в прекрасном. Бывало и так, что Волкодав смертельно раздражал ученого грамотея самой своей силой, помноженной на воинское мастерство. Мастерству этому, что греха таить, Эврих временами люто завидовал и порой даже говорил себе, что Боги Небесной Горы могли бы получше думать, кого награждать подобным искусством...
Однако потом опять что-то случалось, и оказывалось, что Волкодав не так уж несокрушим. Вот как теперь. И тогда-то на Эвриха нападал самый настоящий страх.
Страх потерять его.
В такие дни он был рад простить "варвару" все его прегрешения. За годы знакомства аррант видел Волкодава, что называется, во всех видах. В том числе и беспомощным, истекающим кровью. И отлично знал, что венн был далеко не бессмертен.
Каким мелким и недостойным казалось ему тогда все то, что в обычное время злило и раздражало!..
Хватит, оборвал себя молодой аррант. Нам еще долгий путь предстоит. Мы должны попасть на другой конец света и вернуться назад, а я помимо прочего - написать книгу, достойную Силионской библиотеки. Чтобы другие путешественники, собираясь сюда, заказывали себе ее список мелкими буквами, для удобства в дороге, как я Салегриново "Описание". Так что, чем плакаться, доставай-ка, приятель, перо и чернила...
Волкодав снова взялся за нож и замкнул оберегающий круг.
Два дня затем не происходило совсем ничего. Венн и аррант пробирались вперед, иногда следуя едва заметной тропе, иногда - вовсе без дороги. Места кругом были настолько красивые, что Эврих временами спрашивал себя, - и как вышло, что здесь почти никто не живет?.. Неужели все дело в том, что зимой эти узкие, глубокие долины наверняка скрывались в непроходимом снегу, и пройти там, где лезли между скалами они с Волкодавом, делалось уже совсем невозможно?..
Гораздо более похожим на правду выглядело объяснение, изложенное у Салеррина. Эврих не поленился и на одном из привалов вслух прочел его Волкодаву:
- "Во дни так называемой Последней войны, вызвавшей гибель племен и целых держав, прокатившиеся завоевания нередко возбуждали самую прискорбную рознь внутри исконных народов, затронутых водоворотом сражений. Достойные всяческого доверия путешественники, побывавшие в различных уголках света, сообщают нам предания о, кровавых усобицах, следовавших за уходом чуждого войска.
Те, кого прежде объединял общий враг, обращались друг против друга и сражались с яростью, перед которой поистине меркли все ужасы вражеского нашествия. Так и случилось, что иные края, некогда процветающие и оживленные, превратились в сущее захолустье, а некоторые совсем обезлюдели. Примером тому..." Засечного кряжа он тут не упоминает, но как по-твоему, не было тут чего-то такого?..
- Не знаю, - проворчал Волкодав. - Может, и было.
Эвриху сначала захотелось немедленно отыскать подтверждение словам Салегрина и обнаружить где-нибудь руины селения с еще не до конца проржавевшими головками стрел, торчащими в трухлявых остатках домов. Нет лучшего начала для самостоятельного труда, нежели подтверждение либо опровержение мнений, высказанных мудрецами давних времен!.. Однако все вокруг дышало такой ликующей жизнью, что Эвриху постепенно совсем расхотелось искать следы минувших сражений. Тверди, не тверди себе о беспристрастности ученого, - слишком мало радости выяснить, что даже и посреди хватающей за душу красоты люди убивали людей...
Порою мечтательный аррант обозревал зеленые кручи, увенчанные лиловатыми гранитными пиками, щурился, вглядываясь в ледяное сияние далеких хребтов, прислушивался к звону прыгавших по скалам ручьев... и ему снова казалось, что он был дома, в своем родном мире, где человеку от человека не нужно ждать подлости и погибели. И стоит перевалить еще один гребень, как откроется мирная маленькая деревушка: ульи, пасущиеся овцы, речка и запруда на ней, пушистые псы, с приветливым лаем бегущие навстречу гостям, дерновые крыши домов, любопытные дети, пестрые гуси во главе с величавыми, осанистыми вожаками...
А того лучше - хижина или пещерка святого мудреца, удалившегося от людской суеты!..
...Потом Эврих вспоминал, где находится. Достаточно было одного-двух наемных отрядов вроде того, который побывал возле Утеса Сломанных Крыльев, чтобы разбросанные по горам деревушки начали обзаводиться зубчатыми тынами в два человеческих роста. Или, чего доброго, жители совсем их покинули, перебрались под защиту больших городов... А святые отшельники ушли выше в горы, туда, где они назывались Замковыми, Замковыми, Ограждающими, Железными... Может, именно так оно все и случилось два века назад? И Засечный кряж стоял необитаемым, точно брошенный дом, и, как всякий брошенный дом, пользовался славой скверного места, так что даже властители сопредельных держав - сольвеннской и нарлакской - очень редко приезжали сюда на охоту?..
Впрочем, любоваться и рассуждать приходилось урывками, в краткие мгновения, когда удавалось отвести глаза от опасной крутизны под ногами и перевести дух. После сражения с наемниками Волкодав заспешил, точно на пожар, а по здешним косогорам он ходил, как не всякие люди поспели бы по ровной дороге. К середине первого же дня Эврих буквально высунул язык и несколько раз был близок к тому, чтобы попросить поблажки. Гордость заставляла стискивать зубы. Он лишь сверлил взглядом спину ненавистного венна и сам поражался, как это вышло, что не далее как накануне он беспокоился за этого человека. Сделается с ним что-нибудь, пожалуй. Держи карман шире.
Время от времени он выбирал впереди синеющий гребень и угрюмо загадывал: если не помру и все-таки взберусь на него - упаду уже точно. Вот только ноги почему-то раз за разом исполняли все то, чего боялись глаза. Эврих взбирался на загаданный гребень... и, вместо того чтобы упасть без сил, отыскивал впереди новый...
Вечером, когда Волкодав посмотрел на небо и облюбовал для ночлега каменистый пятачок под свесом скалы, молодой аррант пребывал в состоянии животного безразличия. Ни пища, ни костер не стоили того, чтобы ради них шевелиться. Эврих даже не стал раздеваться или раскладывать одеяло. Он просто сел прямо на жесткий щебень, обнял свой заплечный мешок и мгновенно уснул. О Боги Небесной Горы!.. А ведь он считал себя выносливым и крепким, и, во имя Посланца, не без некоторых оснований. Сам небось напросился в это путешествие с Волкодавом, который...
Венн разбудил его некоторое время спустя, уже в сумерках. Эврих кое- как разодрал прочно слипшиеся веки и увидел, что под скалой был натянут полог и теплился костерок. Обоняния мученика коснулся запах горячей похлебки, и живот тотчас отозвался голодной судорогой. Волкодав сидел подле Эвриха на корточках, держа в руках кусок хлеба, ложку, луковицу и котелок. Он не стал насмехаться.
Под утро с моря поползли серые клочковатые тучи. Они накрывали берег, упирались в отвесную стену дальних хребтов и застревали на месте, медленно вращаясь, клубясь и помалу утекая за перевалы. Зябкий день разгорелся неохотно, словно стояла не цветущая весна, а глубокая осень. Тучи, напоминавшие грязновато-серые комья только что состриженной шерсти, цеплялись мокрыми космами за гребни предгорий. Все кругом кутал тяжелый плотный туман, серебристым бисером оседавший на волосах и одежде. Время от времени принимался моросить дождь.
Потемневшие скалы и молчаливые, нахохлившиеся деревья едва проглядывали в сплошном молоке. Проснувшийся Эврих высунул нос из- под одеяла, посмотрел кругом и испытал ни с чем не сравнимое облегчение. После вчерашних трудов у него жаловалось все тело, даже между ребрами почему-то болело, хотя валунов он не ворочал. Однако было очевидно, что сегодня выдастся отдых. Здравомыслящие люди в такую погоду смирно сидят там, где их застигло ненастье. Иначе недолго и заблудиться на первой же каменной осыпи. Или вовсе провалиться в тартарары, поскользнувшись на снежнике. Молодой аррант счастливо улыбнулся и вновь прикрыл было глаза - досматривать сны...
- Вылезай, - сказал ему Волкодав. Он появился с другой стороны полога, неся котелок с прозрачной водой из ручья. Повесил котелок на перекладину и стал оживлять костер.
- Заблудимся! - простонал аррант. При мысли о том, что вчерашнее истязание будет продолжено, на глаза навернулись слезы. Он забыл даже о гордости: - Ну не видно же ничего!..
Волкодав покачал головой:
- Не заблудимся. Мне показали дорогу. - И пояснил: - Виллы.
Мыш выглянул у него из-за пазухи, сладко зевнул и спрятался обратно в тепло. Эврих отчаянно позавидовал беззаботному зверьку, у которого всего- то и было в жизни важных дел: набить брюшко чем-нибудь вкусным, вволю поиграть, потом найти хороший уголок для сна... повстречать в лесу веселую подружку-летунью... Иногда, когда бывало тяжко, Эвриху хотелось стать таким же созданием, не отягощенным особой разумностью, а стало быть, и печалями, которые несет с собой разум. Эврих заскрипел зубами и выбрался наружу, в холод и сырость. Спорить с венном было бесполезно.
Весь этот день, как и предыдущий, они шли вперед, Зато я умней, мрачно думал Эврих, разглядывая заплечный мешок на спине Волкодава. Я ученый. Моя книга уже хранится в Силионской библиотеке, ее люди читают. Напишу и вторую, если... этот... этот... меня до смерти не загонит. Тоже... вообразил... только драке и выучился...
При этом молодой аррант вполне отчетливо сознавал, что погубил себя сам. А нечего было навязываться в путешествие, которое Волкодав собирался предпринять в одиночку. Нечего теперь сетовать на обстоятельства, взывающие не к познаниям мудреца, а к выучке воина и звериной выносливости, позволяющей шагать сутки за сутками. Каковые способности и были в полной мере присущи тупому неразвитому варвару. И скорее неприличны ему, без сомнения лучшему выпускнику Силиона...
Еще Эврих знал: если на них вдруг кто нападет, сам он это поймет разве только когда Волкодав схватит меч и примется защищаться. А его, умного, пожалуй еще и отшвырнет себе за спину. Чтобы не путался под ногами и не погиб от первого же удара...
Держать ухо востро полагалось, конечно, обоим. Но Эврих скоро до того отупел от усталости, что предоставил делать это одному Волкодаву. Самому ему было уже ни до чего. Он знал только, что надо было ИДТИ. По возможности не отставая от варвара. Остальное могло пропадать пропадом.
О Боги Небесной Горы!..
Грубый венн просто шел себе и шел. Молча. И не жравши с позавчерашнего дня.
Между тем, в довершение всех несчастий, тропу, изредка возникавшую под ногами, основательно размочил медленный дождик: коварные камни так и норовили вывернуться из-под ноги. Эврих скользил и раз за разом валился на колени, пачкая штаны и нарядные кожаные сапоги. Потом с большой неохотой вставал, пользуясь благовидным предлогом перевести дух. Сегодня ему было даже не высмотреть вдалеке подходящего гребня, чтобы на нем свалиться и умереть. Стоило загадать приметную скалу, как она либо скрывалась за полотнищами тумана, либо, наоборот, откуда-то возникала другая похожая на нее - поди разбери!..
К середине дня, когда они остановились у небольшого ручья, глухое раздражение Эвриха переросло в кровожадную ненависть. Теперь он знал совершенно точно, что венн издевался, намеренно унижая его. Иначе зачем было бы устраивать подобную спешку? Гнались, что ли, за ними?.. Или они опаздывали куда?..
Злоба помогла подстегнуть не только тело. Одолевая несколько последних подъемов и спусков, Эврих заставлял измотанный разум трудиться, подбирая и складывая достойные слова. Правда, как только удалось сесть и вытянуть ноги, слова эти как-то сами собой поблекли и потускнели, сменившись замогильной тоской: совсем скоро придется ведь снова вставать...
Волкодав зачерпнул котелком воды из ручья, приволок откуда-то длинную корягу и стал потрошить ее топориком, стесывая влажную древесину и обнажая сухую. Эврих безразлично следил за его действиями. Потом до него постепенно дошло, что, раз появились дрова, значит, самые высокие безлесные перевалы остались-таки за спиной. Однако сил обрадоваться этому уже не было.
Венн снял с огня закипевший котелок, вытащил хлеб, густо намазал ломоть топленым салом из глиняного горшочка, покрошил сверху пол- луковицы и протянул все это Эвриху. Лицо у арранта было серое, осунувшееся, но зеленые глаза горели непокорством и злобой. Если бы венн не занялся привалом, ученый просто свалился бы и уснул прямо под моросящим дождем. Чувствовалось, что он придушить был готов своего спутника и еще пуще - себя самого за то, что раскис. Он взял хлеб и стал его есть, запивая горячей водой прямо из котелка. Сперва - с отвращением, потом - с видимым удовольствием. Злоба в глазах постепенно таяла.
- Куда гонишь?.. - хрипло спросил он наконец, облизывая губы и подбирая с ладони последнюю крошку. Волкодав пожал плечами:
- Если сегодня дойдем до реки, завтра уже Нарлак. Люди... деревня...
Эврих мрачно спросил:
- Тебя там что, невеста ждет?.. Несешься... как нетерпеливый жених...
Венн провел ладонью по волосам и жесткой щетинистой бороде, потом стряхнул с руки воду. Объяснять не хотелось, и он промолчал.
У реки было красивое имя: Ренна. Она текла с северовостока, вбирая сотни горных ручьев, питаемых вечными ледниками. В своих верховьях она резво прыгала со скалы на скалу, но на равнине, как и у многих горных рек, жизнь у нее не задалась. Вырываясь в широкую долину, отделявшую Засечный кряж от холмов северного Нарлака, Ренна быстро теряла и дикую красоту, и разбег, растекаясь десятками мелководных проток. Порою эти протоки совсем скрывались в рыжих напластованиях гальки, медленно сочась сквозь них к уже недалекому морю. Оба края долины густо заросли ракитой и тростником, в неторопливой воде омутков плавали лягушки, перебирались с берега на берег ужи. Однако посередине долины, на ржавых галечных россыпях, не было заметно ни единого кустика. И знающий человек понимал с первого взгляда, что обычно сонная Ренна временами бывала страшна.
Несколько раз за лето случалось так, что с Закатного моря налетал крутящийся смерч. Люди знали, что это пытался обрести плоть древний Змей, пособник Темных Богов. Насосавшись морской соленой воды, он яростно мчался в горы, но неизменно распарывал брюхо об острые пики, падал вниз и вдребезги расшибался о скалы. Тогда с небес хлестало так, будто прорвалась сама Твердь, а кроткая Ренна стряхивала спячку и превращалась в бешеный поток. Этот поток ворочал каменные глыбы, играючи уносил выдранные деревья и с ревом хлестал желтоватыми клубящимися волнами. В такие дни с высоких приморских скал была отчетливо заметна мутная речная струя, вдававшаяся в море не менее чем на полверсты.
А потом иссякала вода, принесенная в брюхе жадного Змея, и Ренна вновь успокаивалась, затихала. Снова цвела по берегам мать-и-мачеха, кричали лягушки, клонились над омутами ивы, выросшие на безопасной высоте вдоль обрывов...
В этот вечер Ренна текла спокойно. Ее можно было перейти, даже не замочив ног, - стоило лишь немного попетлять по галечным косам. Продравшись следом за Волкодавом сквозь заросли ракиты, Эврих перепрыгнул узенькую протоку, и хруст гальки под сапогами показался ему победными трубами. Он выдюжил. Выстоял. Продержался. На том берегу отдых.
Он даже сказал себе, что можно было бы идти еще и еще. Где наша ни пропадала. Не так уж и страшна оказалась гонка, которую неизвестно зачем устроил ему Волкодав! Будет зато, о чем с гордостью вспомнить...
С этой мыслью Эврих закрыл глаза и свалился на мелкие камушки, потеряв сознание. Вот что получается, когда долго держишь себя в кулаке, а потом ослабишь мертвую хватку.
Он почти сразу очнулся. И, не открывая глаз, ощутил, что его покачивает, как в колыбели. Было ощущение движения, только ногами перебирать почему-то не приходилось. То есть его ноги попросту свисали, не касаясь земли. Эврих поднял ресницы. Прямо у его лица было человеческое плечо, обтянутое влажной кожаной курткой. На плече, перехваченном матерчатой лямкой заплечного мешка, сидел недовольно нахохлившийся Мыш. Глаза зверька светились в густеющих сумерках, как два серебряных уголька. Выше виднелась знакомая русоволосая голова, потемневшая от дождя. Еще выше плыло мокрое серое небо, где-то внизу размеренно поскрипывала и чавкала галька. Аррант пошевелился и понял, что Волкодав нес его на руках. Его разобрала обида, он решил высвободиться:
- Пусти!..
К его изумлению, венн улыбнулся. Улыбка получилась виноватая. Он сказал:
- Ладно... Завтра спи хоть до вечера...
Эврих раздумал вырываться и в оскорбление затих. Потом оценил ширину русла, вспомнил о дождике, упорно моросившем весь день, и слегка испугался. А ну сейчас с верховий ка-ак... Он скосил глаза, оценил уровень воды в очередном омуте и убедился, что им ничто не грозило.
Действительно, Волкодав выбрался на другой берег безо всяких приключений. И там, поднявшись немного наверх, остановился на небольшой уютной полянке, взятой в кольцо пушистыми плакучими ивами. Посередине виднелась песчаная проплешина. Как раз для костра.
Здесь Волкодав поставил Эвриха на ноги, тот сделал шаг и с отвращением убедился, что ноги дрожали. Венн сгрузил наземь оба мешка, вытащил из чехла топор и посоветовал:
- Съешь пряник.
- Что?..
- Пряник, - повторил Волкодав. И скрылся между деревьями: отправился разыскивать хворост. Мыш, ссаженный на мешок, повертел носом туда и сюда, потом развернул черные крылья и умчался следом за венном. Эврих решил последовать совету варвара, вытащил медовый пряник, испеченный Ниилит им в дорогу, и принялся жевать его всухомятку. Хотелось сесть (а лучше - лечь), и по возможности никогда больше не вставать. Эврих пересилил себя - не в первый раз за минувшие два дня и, видят Боги Небесной Горы, не в последний. Волкодав не возвращался, и аррант решил натянуть полог. Распорки венн держал притороченными к своему мешку, колышки и полотнище - внутри. Эврих полез за ними, стал распутывать завязки, сдвинул мешок - и еле сдержал злые слезы зависти и унижения. Все это время проклятый венн тащил груз в два раза больше, чем он сам.
Когда Волкодав вернулся с охапкой мокрого хвороста, Эврих ждал его с полным котелком воды, в которой уже плавала заправка для похлебки, кусок вяленого мяса и последние капустные листья, а под сенью деревьев красовался натянутый полог и лежали разостланные постели. Ноги, кстати, у Эвриха уже не дрожали.
Волкодав развел костер. Потом посмотрел на быстро темневшее небо и стал, как вчера и позавчера, замыкать маленький лагерь охранительным кругом.. Но если раньше он делал это просто ножом, то сегодня... Сегодня он начертил сразу три круга, один внутри другого. Первый и самый большой он провел лезвием топорика. Второй - горящей головней из костра. И, наконец, третий - острием Солнечного Пламени, вытащенного из ножен.
Эврих следил за его действиями, уплетая похлебку. Похлебка была густой, горячей и вкусной, от нее по всему телу разбегалось тепло и начинало приятно клонить в сон. Молодой аррант довольно смутно представлял себе веннскую веру, и отчасти в этом виноват был сам Волкодав. Заставить его что-то рассказывать не всякий раз удавалось даже Тилорну...
Воспоминание о Тилорне смутно обеспокоило Эвриха, и он, насторожившись, попытался сосредоточиться на этой мысли. Разрази меня Вседержитель. ведь Тилорн что-то такое упоминал. Третья ночь. Ну да, третья. После которой венны вроде бы заплетают волосы и перестают опасаться отмщения насильственно исторгнутых душ...
Волкодав кончил свое дело и сел возле огня. Мыш соскочил с его плеча и устроился на колене, разворачивая промокшие крылья. Венн задумчиво погладил зверька, пощекотал пальцем черное брюшко. Мыш оглянулся на него, почти по-собачьи улыбаясь клыкастой маленькой пастью, выгнулся, прижимаясь спинкой к ладони, зажмурил ярко светившиеся глаза. Волкодав улыбнулся, глядя на него сверху вниз.
И тут Эврих вспомнил. Вспомнил, что рассказывал ему Тилорн. Про эту самую третью ночь. Третью, если считать от пожара Людоедова замка. Когда все они чуть не погибли, настигнутые мстительными душами убитых оружием венна и сгоревших в огне, разведенном его рукой...
- Волкодав!.. - севшим голосом выговорил ученый аррант. Тот молча поднял голову и вопросительно посмотрел на него. Эврих сглотнул и начал сбивчиво говорить: - Ты... те шестеро... они что, сегодня должны..?
Венн передернул плечами:
- Может, и не должны. - Эврих продолжал смотреть на него, и он, криво усмехнувшись, кивнул ему на остывающий котелок, который аррант заботливо обнимал, держа на коленях: - Ты ешь... пока льдом не покрылось...
Эврих вздрогнул и сунул в рот ложку. Казалось бы, уж какая тут пища, когда пошли разговоры о мертвецах, но ничего подобного. Голодный желудок требовал насыщения.
- Так ты, значит... потому так и спешил?.. - спросил он, поочередно откусывая от хлеба и ободранной луковицы. Волкодав снова кивнул.
- Если я правильно понял, - сказал он арранту, - где-то здесь есть тропка, по которой к реке ходят из деревни. Завтра к полудню...
Он не договорил. Договаривать не хотелось. Как бы парень не натворил глупостей, если прямо сказать ему, что, вполне возможно, разыскивать нарлакскую деревню придется уже в одиночку.
Он крепко верил в могущество тройного круга, очерченного именем Солнца, Молнии и Огня. Топор был для веннов священным оружием Бога Грозы. Про горящую ветку и вовсе не стоило ничего объяснять. А меч Волкодава звался Солнечный Пламень. Неужели не оборонят?.. А вот и не оборонят. Злодея, сотворившего грех. Вольный или невольный...
- Ты себя на всякий случай отдельно еще огради, - сказал он Эвриху. - Мало ли...
- Не буду!.. - окрысился аррант. - Я с тобой!..
- Ну и зря, - спокойно сказал Волкодав. - Глупо.
Эврих подумал, и ему стало стыдно. Теперь он наконец-то понимал все до конца. Вот, значит, зачем венн так гнал его и себя. Он, Эврих, если вдруг что, должен был оказаться уже в Нарлаке. Поближе к людям. К городу Кондару, откуда через море отправляются корабли...
Ломая себя, он вытащил из костра головню и вычертил круг. Раскаленные угли, покрывавшие жаркий конец головни, недовольно шипели, соприкасаясь с мокрой травой. Эврих замкнул круг и только потом сообразил, что отгородил себя от разостланной постели и вдобавок едва ли теперь сумеет как следует вытянуть ноги. Не сможет даже поправить костер, подкинуть в него хвороста... Он усмехнулся и бросил головню обратно в огонь. Тилорн, покалеченный и незрячий, и тот схватился тогда за ореховое копьецо. С чего это венн решил, будто он, Эврих, останется спокойно сидеть в своем кругу, если... Ой, да не храбрился бы ты, прозвучал глубоко в сознании словно бы чужой, насмешливый голос. Еще не всеми страхами пуганный. Не хвались наперед...
Эврих заставил себя досуха выскрести котелок и поставил его наземь.
- Ну и что теперь?.. - спросил он, изо всех сил стараясь, чтобы голос не выдал волнения.
- Ничего, - сказал Волкодав. Эврих сжал кулаки:
- Во имя репьев, прицепившихся к подолу Прекраснейшей!.. Если доживем до утра, венн, я сам тебе голову оторву!..
Волкодав сидел лицом к реке, полагая, что души сраженных насильников явятся со стороны Засечного кряжа. Там он оставил валяться их неприбранные тела; птицы и звери, должно быть, уже вволю потрудились над падалью. К тому же нечисть и зло, как известно, всего чаще приходят именно с севера...
Он подумал о том, что, может, в эту ночь произойдет то, что должно было произойти, и шесть возмущенных душ выдернут из тела его собственную, чтобы увлечь ее... куда?
Наемники принадлежали к разным народам. У каждого имелись свои Небеса и своя Преисподняя. Веннский Исподний Мир был негостеприимен. Злодеев ждала лютая тьма и такой же лютый мороз. Волкодав вздохнул и подумал о том, как, наверное, опечалятся Серые Псы, ждущие его на зеленых полянах Острова Жизни. То есть многие из них, должно быть, уже возвратились в этот мир, потому что он за них отомстил. Но мать и отец... почему-то ему упорно казалось: они оставались еще там, наблюдая деяния сына, и смотрели на него сквозь семь прозрачных небес, и чаяли встречи...
И в это время раздался голос, прозвучавший совсем не с той стороны, откуда он ждал:
- Я смотрю, ты уже и не рад мне, малыш? Волкодав мгновенно обернулся, но рука, непроизвольно дернувшаяся к мечу, остановилась на полпути. За чертой внешнего круга стояла невысокая седовласая женщина, облаченная в серые шерстяные шаровары и синюю стеганую безрукавку. Она стояла подбоченившись и с насмешливой укоризной посматривала на Волкодава, склонив голову к худенькому плечу.
Эврих, начавший понемногу клевать носом возле костра, испуганно вскинул голову: его спутник вскочил и стремительно шагнул прочь, туда, где на границе света и тьмы колебались и плавали плотные клочья тумана.
- Государыня!.. - хрипло проговорил Волкодав. - Мать Кендарат!..
Судя по всему, он собирался по собственной воле миновать все три круга и беззащитным выйти наружу, где... где его... Голоса Волкодавовой собеседницы Эврих не слышал, только заметил, что один из обрывков тумана оставался на месте и вроде бы приобретал некое сходство с человеческой фигурой. У молодого арранта зашевелились волосы. Он понял: кто-то заманивает венна в ловушку.
- Стой!.. - завопил он, вскакивая на ноги и без размышлений вылетая за ограждающую черту, которой сам только что себя окружил. - Стой, варвар!..
Он догнал Волкодава и схватил его за руку, отлично понимая, что удержать не сумеет. Он успел даже подумать, а что будет с ним самим, когда его спутник перешагнет все три черты и хрупкая граница окажется нарушена... Он, Эврих, убитых Волкодавом насильников даже и пальцем не трогал... Так неужели его... его тоже...
Как бы то ни было, бросать венна одного он не собирался.
- Не выходи из круга, малыш, - сказала Кан-Кендарат. - Незачем!
И она подняла руку, обращая к нему развернутую ладонь. Удивительной силы было исполнено это движение. Эврих по-прежнему не слышал голоса и толком не понимал, с кем разговаривал Волкодав. Он осязал только присутствие. Сперва оно ошеломило и испугало его своей мощью. Потом он понял, что присутствие было благим. Но все равно пугающим...
Волкодав остановился. Выдернул у Эвриха руку. И опустился перед женщиной на колени.
- Я не от тебя загораживался, Мать Кендарат, - проговорил он глухо. - Я только... не думал, что ты... уже завершила свой земной путь...
Он успел понять: его седовласая наставница была здесь не во плоти.
- А я и не завершила, - усмехнулась она. - Но если все мои ученики начнут поступать, как ты, я вправду стану молиться об окончании странствий!
Волкодав промолчал.
- Ты опять ждешь, чтобы за тобой пришли души тех, кого ты убил, - продолжала жрица Богини Кан. - Видишь, ты даже меня принял за мстительный дух! Не бойся, они не придут... - Волкодав поднял голову, и она пояснила: - Им было позволено обрести то посмертие, которого они заслужили. А ты...
- Они совершили зло, - сказал Волкодав.
- Верно, - ответила Мать Кендарат. - Совершили. А ты, значит, полагаешь, будто сделал добро? Ты убил их. Ты прекратил шесть жизней. Зачем?
Волкодав упрямо повторил:
- Они совершили зло.
- И ты, - кивнула жрица, - поступил с ними так, как тебе было проще всего. Ты не стал возиться. Ты их просто убил.
- Я сожалею об одном, - сказал Волкодав. - Я не расспросил четвертого по счету, где он насмотрелся канкиро. И какой такой наставник воинов объявился за морем, в Тин-Вилене...
Эвриху показалось, будто прядь тумана, чем-то напоминавшая человеческую фигуру, еле заметно вздрогнула.
Волкодав увидел, как тень пробежала по лицу Матери Кендарат. Наверное, она уже прослышала о несчастье и знает, что божественное Искусство попало в скверные руки. Но жрица сказала совсем другое:
- Ты жалеешь не о том, что убил, а о том, что не заставил несчастного юношу говорить? Ты в самом деле мог бы истязать человека?..
От пронизывающего взора карих глаз Кан-Кендарат деваться было некуда, и Волкодав нехотя проговорил:
- Мог бы. Смотря за что, госпожа.
Ладонь жрицы снова вскинулась в гневном отвращающем жесте... Так, что молодого арранта обдало огненным жаром. Позже он расспросит Волкодава и не усомнится, что его незримая собеседница подобно Тилорну умела за десять шагов мановением руки сбросить с лавки полено.
- Не говори мне этого, не то я совсем от тебя откажусь! - воскликнула Мать Кендарат. - Ты собираешься завтра остановиться в нарлакской деревне? А ты не боишься, что встретишь у околицы почтенную женщину, и она спросит тебя. не видал ли ты там, на тропах Засечного кряжа, моих молодых сыновей? Они, мол, служили в наемниках, а ныне по весне обещали вернуться?..
- У каждого душегуба есть мать, - тяжело проговорил Волкодав. - Из-за этого его не наказывать?..
- А кого ты наказал? - удивилась бесплотная гостья. - Ты просто подтвердил, что сражаешься лучше многих. И все!
- Значит, - спросил Волкодав, - я должен был их отпустить?
Жрица покачала головой - медленно, укоризненно и печально.
- Ты так ничего и не понял, малыш, - сказала она. - Я просто к тому, что, если уж ты полез в это дело, надо было идти до конца. Если ты решил вмешаться в их жизнь, эти люди должны были понять, какое злодеяние они совершили. Ты можешь придумать худшее наказание?.. И я не могу. Но на это тебе пришлось бы потратить часть своей собственной жизни. Быть может, даже и всю. А ты не захотел. Ты предпочел их убить. Тебе так было проще.
Волкодав стоял на коленях, опустив голову. Она права. Эти шестеро, когда я их убивал одного за другим, вряд ли раскаивались в содеянном. Если я и заставил их о чем пожалеть, так разве о том, что оказались слабее и уступили вшестером одному. И ни о чем более... И все же что-то в нем сопротивлялось, отказываясь признать правоту маленькой жрицы. Она достигла духовных высот, о которых я недостоин даже мечтать. У нас, поймав насильника, выпускают мерзкому негодяю кишки, и я считаю, что это правильно и хорошо. А для нее паскудный мучитель женщин, которого я убил, - несчастный юноша, вызывающий жалость. По мне, такому человеку жить незачем. Не заслужил. А она готова остатком жизни пожертвовать, чтобы обратить ублюдка на благой путь...
Мыш крутился в воздухе над головой друга и тревожно кричал.
- Так ты, значит, взялся решать, кто достоин жить, а кто не достоин? - спросила Мать Кендарат.
- Я не знаю, - глядя в землю, проговорил Волкодав. - Я знаю только, что они совершили зло. Теперь больше не совершат.
- Но и добра тоже! - прозвучало в ответ. - Среди них были способные одуматься!
- А ее ты видела? - подняв глаза, упрямо спросил Волкодав. - Ту девочку?
Но там, где только что стояла седая смуглая женщина, было пусто. Только чуть заметно подрагивали под ударами мелких дождевых капель стебельки мокрой травы...


Не строй у дороги себе избы:
Любовь из дома уйдет.
И сам не минуешь горькой судьбы,
Шагая за поворот

Идешь ли ты сам, силком ли ведут -
Дороге разницы нет!
И тысячи ног сейчас же затрут
В пыли оставшийся след.

Дорога тебя научит беречь
Пожатие дружеских рук:
На каждую из подаренных встреч
Придется сотня разлук.

Научит ценить лесного костра
Убогий ночной приют .
Она не бывает к людям добра,
Как в песнях про то поют.

Белесая пыль покрыла висок,
Метель за спиной кружит.
А горизонт все так же далек,
Далек и недостижим.

И сердце порой сжимает тоска
Под тихий голос певца...
Вот так и поймешь, что жизнь коротка,
Но нет дороге конца.

Следы прошедших по ней вчера
Она окутала тьмой...
Она лишь тогда бывает добра,
Когда ведет нас домой.



4. Дом у дороги


Это была старица - прежнее русло, покинутое главной стремниной реки. Так человек покидает ставшую ненужной одежду. Звор, младший сын великой Светыни, некогда спешил к матери и проложил себе новый путь через леса и болота. Теперь он посещал брошенное русло только весной, во время разлива, да иногда еще осенью. Остальное время старица дремала, подергиваясь ряской. Ребятня, подраставшая у Барсуков и у Пятнистых Оленей, слышала по вечерам, как где-то за камышами плескала пудовым хвостом матерущая рыбина. Об этой рыбине ходили легенды. Кое-кто считал ее любимым конем Водяного Хозяина. Другие возражали, мол, стал бы Хозяин держать Речного Коня в тихой старице, вдали от главного русла. Третьи полагали, что под лесистой грядой, разгородившей реку, точно есть сквозная пещера...
Мальчишки мечтали поохотиться на чудесное страшилище и каждое лето тайком от взрослых вязали плот. Сердобольные девчонки всякий раз находили спрятанный плот и растаскивали его, а вечному Коню бросали комки каши. Своими глазами подводного жителя не видел никто, но дети, охочие слушать взрослые разговоры, знали, что гулкие шлепки по воде с замиранием сердца слушали еще их матери и отцы. А может, даже дедушки- бабушки...
Оленюшка тринадцати лет от роду сидела на стволе березы, изогнувшемся над водой. Дерево когда-то давно начало было валиться с подмытого берегового обрывчика, но не погибло. Уцелевшая половина корней живуче разрослась, цепко ухватившись за землю, ствол глянул вверх, вздымая крепкие пушистые ветви. Оленюшка сидела на белом стволе, поджав одну босую ногу под себя, а другую свесив к воде. Рыбища жила в глубокой части старицы; гуси, похоже, это знали и не высовывались с мелководья. Благо и там было где поплавать, покормиться и поиграть. Оленюшка вполглаза присматривала за сытыми пестрыми птицами, придерживая локтем прялку, заткнутую нижним концом за поясок, сплетенный из разноцветных шнурков. Ее род, Олени, вырезали навершие прялки в виде дощечки, к которой кудель прикалывала особая спица. В роду отца, у барсуков, выстругивали прялки из раздвоенных веток: не надо ничего и прикалывать, насадил и готово. Олени покрывали струганые навершия ярким узором, оживляли на них даже Богов, творивших Вселенную. Барсуки посмеивались над друзьями-соседями и говорили, что их способ древнее, а значит, Богами прародителям преподан и свят сам по себе, не обязательно лики на дереве рисовать.
Те и другие прялки, однако, можно было носить у плеча, засунув за пояс, и прясть даже на ходу. Тем более - присматривая за гусями.
Пряла Оленюшка хорошо. Нитка всегда получалась у нее тонкой, ровной и крепкой. Вот только сегодня девочке больше всего хотелось скомкать кудель и выбросить в омут. А хорошо бы и вместе с прялкой, привязав камень побольше. Сегодня Оленюшка пряла шерсть. И знала, что готовые нитки придется окрасить в красный и синий цвет, а часть тщательно выбелить. И тогда она сядет за кросна, чтобы выткать себе взрослую девичью одежду. Поневу.
Тринадцать лет - год в жизни особенный. Взрослеет тело, готовится воспринимать женское предназначение. Трет глазенки проснувшаяся душа. Девочке нарекают взрослое имя, род сходится на святой пир, и большуха со старшими женщинами надевают на "славницу" первую в ее жизни поневу. Скоро прослышат о новой девушке дальние и ближние соседи, и мать начнет строго поглядывать на молодых парней, жаждущих заполучить ясную жениховскую бусину в косу...
Оленюшка свою бусину однажды уже отдала. Еще три года назад. И с тех пор чего только не выслушала от родных. Та бусина не в счет, говорили ей дома. Ту ты по недомыслию отдала. Малое дите! Что оно тогда понимало? Срамота да и только, давно пора позабыть. Теперь - дело совсем другое. Теперь - испросить доброго совета у матери да приветить паренька из хорошей семьи, чтобы лета через три-четыре вправду стал женихом. Чтобы с гордостью и честью носил заветный подарок...
А тот Серый Пес - что с него? Показался один раз - и нету, пропал. Слухи, правда, доходили. Если только это вправду про него баяли, не про другого кого. Люди сказывали - будто служил самой государыне сольвеннской кнесинке. Сопровождал ее на вслиморскую границу и там едва не погиб. Потом вернулся - и чуть ли не на другой день вынужден был куда глаза глядят бежать из стольного города... Это - в доме хозяин? Мужчина, которого принимают в семью, чтобы жене до ста лет за ним спокойно жилось?..
Иногда Оленюшке казалось, что взрослые были правы. Вот ведь и пес с бусиной на ошейнике, так похожей на подаренную тому человеку, давненько ей уже не показывался...
девочка вспомнила славного скромного парнишку из рода Клеста, который вместе с матерью и отцом приезжал к ним в гости месяц назад... и вдруг, исполнившись непонятного отвращения, вслух прошептала:
"Из рода уйду!.."
Собственная безрассудная дерзость испугала ее, она даже оглянулась по сторонам - не слышал ли кто. Она, как и все, помнила, конечно, старые сказки о девушках и парнях, убегавших из дому от немилого брака. Беда только: что хорошо в сказках, в обычной живой жизни никуда не годится. Нельзя из дому убегать. Плохо это. Любое горе лучше, чем от своего рода отказ. Даже мужа взять нелюбимого и до седых волос вздыхать о несбывшемся. Да и кто знает в тринадцать-то лет, что оно такое - любовь?..
В тринадцать лет надо мать слушать.
Шерстяная нить охватывала петелькой гладкое березовое веретено, вытягивалась из кудели, скручивалась, наматывалась. Привычные руки делали дело не думая. Оленюшка была в том счастливом возрасте, когда все видится наполовину игрой. Она повторила, балуясь, точно с куклой, с призраком самого страшного лиха:
"А вот из рода уйду!"
Во второй раз это прозвучало уже не так таинственно и жутко, как в первый. В глубине души Оленюшка знала то, что неведомо откуда знают все дети, еще не испытавшие горестных обид от судьбы. Все как-нибудь обойдется и образуется, говорило ей это знание. Все будет хорошо. Пальцы босой ноги касались спокойной теплой воды, она болтала ими туда и сюда, рассеянно забавляясь щекочущим прикосновением ряски. Вдруг спохватившись о порученном деле, Оленюшка пересчитала гусей, нашла глазами вожака... И, глядя на большую сильную птицу, загадала о невозможном: если прямо сейчас вынырнет из глубины старицы никем никогда не виданный Речной Конь, значит, точно уходить ей из рода навстречу неизвестной судьбе. Загадала, на всякий случай даже задержала дыхание... и, конечно, ничего не произошло. Не закричали чуткие гуси, не плеснул широченный хвост, не показался встопорщенный колючий плавник. Да по-иному ведь и быть не могло.
Оленюшка вздохнула. Одно дело - думать о небывалом и тайно надеяться: а может, все-таки позволят Боги случиться?.. - и совсем другое - убедиться, что несбыточное потому так и называется, что в жизни ему нипочем не бывать. Ловкие пальцы вытеребили из кудели нежную пушистую прядь, правая рука привычно раскрутила веретено, отягощенное глиняным прясленем... И в это время нога, продолжавшая бездумно разгонять мелкую ряску, чиркнула подушечкой пальца по чему-то плотному, скользкому. Девочка, еще не успев испугаться, проворно отдернула ногу и посмотрела вниз.
Прямо под ней, лениво пошевеливая плавниками, стояла в воде огромная рыбина. Стояла и смотрела снизу вверх круглыми немигающими глазами, каждый с блюдце. Позже Оленюшка так и не сможет сообразить, к какой же рыбьей породе принадлежал Речной Конь. Сом? Щука? Таймень?.. Его было плоховато видно сквозь ряску, только силуэт в полторы сажени длиной да эти глаза, казавшиеся не по-рыбьи разумными.
Оленюшка ахнула и рывком подобрала под себя обе ноги, судорожно хватаясь за ближайшую ветку, но ветка оказалась сухой и, конечно, сразу сломалась. Оленюшка потеряла равновесие, отчаянно завизжала и спиной вперед полетела вниз, в воду. Пока падала, перед внутренним оком успело мелькнуть, как Речной Конь хватает ее за подол рубашонки и утаскивает вниз, вниз, в непроглядные сумерки, а солнечная поверхность отдаляется, отдаляется, и вот уже огнем горит в груди и воздуху не глотнуть... Хлынули брызги, вода взвилась со всех сторон зеленоватыми прозрачными стенами и тотчас обрушилась, заглушив испуганный визг. Оленюшка ощутила, как ринулось из-под нее гладкое скользкое тело, ринулось и пропало, исчезло в глубине омута. Загоготали, захлопали крыльями гуси. Плыть до берега было три гребка, и девочка, тараща глаза и глотая невольные слезы, мигом выскочила на сухую траву. Не скоро успокоилось зашедшееся сердечко и перестало казаться, будто Речной Конь вот-вот явится снова и пустится за нею на берег. Потом она все-таки отдышалась, принесла длинный прут, которым стращала своевольных гусей, и долго мучилась, вылавливая из воды прялку. Легче было бы сделать это, вновь забравшись на поваленную березу, но Оленюшка не смела.
День занялся неприветливым, однако дождь больше не шел. Волкодав выполнил обещание: не стал будить Эвриха. И тот, проснувшись, со стыдом обнаружил, что солнце, едва видимое за облаками, приблизилось к полуденной черте. Молодой аррант поспешно сел и завертел головой, ища своего спутника. Он увидел его почти сразу. Волкодав лежал под пологом возле давно потухшего костра и спал мертвым сном, поджав колени к груди. Был, значит, и его выносливости отмерен предел. На плече у венна сидел Мыш. И воинственно озирался, развернув когтистые крылья.
Эврих осторожно поднялся, взял котелок и, ступая на цыпочках, отправился за водой.
Женщина стояла на вершине холма и смотрела на дорогу, по которой подходили к деревне венн и аррант. Расстояние еще не давало подробно рассмотреть лицо и одежду, было видно только, как трепыхался на ветру подол темного платья. И почему-то чувствовалось, что стояла она там уже давно.
Тропинку, что вела от берега Ренны к деревне, путешественники нашли без труда. Чем дальше от реки, тем шире становилась тропа, пока не упиралась в самую настоящую, хорошо укатанную дорогу. По этой дороге выгоняли на пастбище скот. По ней же ездили в город: там, где в большак вливалась тропинка с реки, дорога как раз делала поворот, убегая на запад, в сторону моря. Туда же тянулись и пробитые тележными колесами глубокие колеи.
- А надо нам в деревню, идти? - нерешительно спросил Эврих. - Что там делать-то? Может, прямо в Кондар?..
- Не хочешь, не ходи, - мрачно сказал Волкодав. - Я тебя потом догоню.
Он все смотрел на женщину, стоявшую на вершине холма. Эврих упрямо мотнул кудрявой головой и продолжал идти за ним следом. Вчера ночью он не слышал всего разговора, происходившего между венном и бесплотной пришелицей, стоявшей по другую сторону круга, - только то, что говорил Волкодав. Аррант, однако, понимал: венну было почему-то очень важно побывать в деревне. И, кажется, примерно затем же, зачем это требовалось несколько дней назад ему самому. Только Эврих, родившийся в просвещенной стране, не стеснялся говорить о своих страхах, ибо это помогало их преодолеть. Варвар, в отличие от него, явно считал разумное поведение признаком непростительной слабости...
А Волкодав не спускал глаз с женщины, до встречи с которой оставалось идти едва ли сотню шагов, и думал о том, что предсказание Матери Кендарат готово было вот-вот исполниться. "Скажи, добрый человек, не видал ли ты где-нибудь там, на Засеке, моих молодых сыновей, служивших в наемниках?.." Он не ускорял и не замедлял шага, но из таинственного места глубоко внутри живота разбегались по телу льдистые морозные паутинки. Они проникали в ноги, делая походку деревянной, и стягивали горло, не давая дышать. Волкодав знал: это был страх. Кто-нибудь, очень хорошо знавший венна, мог бы даже догадаться, что ему было страшно. Например, Мыш. Черный зверек то и дело срывался с плеча и описывал стремительные круги, отыскивая врага, но не находил никого достойного схватки и возвращался обратно. Эврих знал венна хуже.
Всего более настораживало Волкодава то, что он никак не мог разобрать, какого роду-племени была стоявшая на холме. В свое время он хотя и с трудом, но привык, что в больших городах можно было встретить вельха в сольвеннской рубахе и сегванских штанах. Да к тому же при мономатанских сандалиях. Но в деревне?.. Он бывал в Нарлаке и знал, что здесь, как и всюду, по деревням обитали большей частью родственники. Откуда бы взяться простоволосой старухе в разноперых обносках, явно подаренных с чужого плеча и кое-как перешитых?.. У него даже мелькнула в памяти каторга, страшные недра Самоцветных гор, где различиям в одежде подавно не было места: грязь, пот и кровь быстро облачали всех в одинаковые лохмотья... Подойдя к женщине вплотную, Волкодав на всякий случай поздоровался так, как это было принято у нарлаков:
- Да согреет тебя Священный Огонь, мать достойных мужей...
Она немного помедлила, а потом, к его немалому удивлению, ответила на веннский лад:
- И тебе, сын славной матери, поздорову.
- Здравствуй, почтенная госпожа. - поклонился Эврих.
На сей раз женщина отозвалась без промедления:
- И ты здравствуй, достопочтенный.
Волкодав между тем уже видел, что зря посчитал ее за старуху. Он вообще с трудом определял возраст, но почему-то подозревал, что тут вряд ли справился бы даже Тилорн. Женщина была определенно не молодой. Но вот старой она казалась, только если он смотрел ей прямо в глаза, бездонно глубокие и какие-то древние глаза много видевшего человека. А так - ни одного седого волоска в голове. И лицо - красивое и гладкое, почти без морщин...
- Я жду своих сыновей, - радостным голосом проговорила вдруг женщина. - Они, наверное, скоро придут сюда. Скажи, Серый Пес, не встречал ты их где-нибудь на Засеке?..
Он почувствовал, как сердце судорожно бухнуло в ребра, и даже не заметил, что женщина назвала его родовым именем, распознать которое сумел бы далеко не всякий сольвенн, не говоря уже про нарлаков. А она продолжала:
- Мои сыновья молоды и красивы. Они придут со стороны гор. Они должны появиться со дня на день, они знают, что я жду их на этом холме. Не встречал ли ты их где-нибудь по дороге?
Волкодав открыл рот, кашлянул и кое-как заставил себя выговорить:
- Пока мы шли через Засечный кряж, мы встретили семерых... - Голос был чужим и сиплым, он успел понять, что Мать Кендарат была права от первого до последнего слова, что в тот раз сквозь светлые Врата его протащили на руках слишком добрые люди, и Те, кто стерег эти Врата, просто пожалели праведников, не стали губить их ради одного недостойного... Но вот вдругорядь... Он попытался сообразить, был ли среди насильников хоть один нарлак, но не смог вспомнить ничего вразумительного и сказал женщине: - Те семеро были плохими людьми... То есть не семеро, шестеро... Один оказался лучше других... Он остался в живых...
Женщина величественно кивнула.
- Значит, - с улыбкой сказала она, - вы не встретили моих сыновей. Тот мальчик, ты говоришь, был один, а мои дети всегда держатся вместе... Они бы непременно помогли вам драться против злодеев. Что ж... значит, сегодня с гор больше никто не вернется. Войдите в мой дом, добрые люди. Отдохните с дороги. Вы, должно быть, в Кондар держите путь?..
Развалюха, в которой она обитала, даже с большой натяжкой не заслуживала, чтобы называть ее домом. В Нарлаке от века было теплее и суше, чем в стране сольвеннов и тем более в веннских лесах. Сметливый народ давно привык пользоваться подарком Богов и вместо бревенчатых изб, поднятых от сырости на подклеты, строил землянки. Конечно, в землю закапывались не все, только те, кто был победнее. Волкодав землянок не любил отчаянно, полагая, что не дело уважающему себя человеку так жить, но не спорить же с повадками целой страны. Тем более что в свое время ему приходилось бывать во вполне уютных нарлакских жилищах, сухих, теплых и разумно устроенных... Так вот, хозяева тех жилищ вряд ли согласились бы держать в землянке женщины даже скотину.
Несчастный домишко, похоже, видел не только Последнюю войну, но и самое Великую Ночь. Его крыша едва возвышалась над кочковатой землей. Издали она казалась зеленым веселеньким холмиком, но вблизи было видно, что там и сям из-под дерна торчат клочья грязной бересты, а кое-где и вовсе зияют мокрые дыры... и вообще ногами поблизости лучше особо не топать, не то, не ровен час, провалится окончательно. Сквозь дыры тянулся наружу жидкий дым едва теплившегося очага. Волкодав знал, что ему предстояло увидеть внутри. Покрытые плесенью стены, влажный пол с клочьями гниющей соломы... и, конечно, ни кусочка съестного. Ни тебе окороков, подвешенных к кровельным балкам, ни связок румяного лука, ни душистых хлебов в ларе. Ну там - горшочек с водянистой кашей на тусклом глиняном очаге...
И что за народ эти нарлаки, в который раз с отвращением сказал себе венн. Тоже мне, каменные города строят! Бросить беспомощную вдову одну в нищете!..
- Как прикажешь называть тебя, достопочтенная? - спросил женщину Эврих, пока они шли.
Она посмотрела на молодого арранта, ласково улыбнулась ему, и сказала:
- Здесь меня называют Сумасшедшей Сигиной. Волкодав только вздохнул про себя. Лютое напряжение, пережитое на холме, еще не до конца отпустило его. Сумасшедшая!.. Дело, значит, было даже хуже, чем он предполагал.
- Ты не похожа на безумную, госпожа, - осторожно проговорил Эврих. - Мне кажется, ты беседуешь достойно и мудро...
- Когда я пришла сюда, чтобы ожидать здесь сыновей, они... - Сигина кивнула в сторону деревни, - ...они сразу сказали мне, что я сумасшедшая. Поначалу они подкармливали меня и даже помогли выстроить дом. Но я не умею ходить босиком по снегу и говорить загадочные слова, которых люди ждут от скорбных рассудком. Я просто жду моих сыновей...
- Давно ли покинули тебя твои дети, госпожа? - спросил Эврих.
Она безмятежно улыбнулась ему и спросила:
- Я не помню, когда это случилось. А разве это так важно?
Вблизи землянки обнаружился огород, видимо дававший Сигине ее единственное или почти единственное пропитание. Огород был совсем невелик: одинокой немолодой женщине не под силу было вскопать лишний клочок земли. Да еще если она действительно по полдня проводила на вершине холма, ожидая давным-давно сгинувших сыновей... Волкодав про себя усомнился, что они вообще были когда-то, те сыновья.
Сигина первая спустилась к двери по оплывшим земляным ступенькам, и путешественники последовали за ней. Волкодав, как подобало, поклонился порогу и перешагнул его, входя в дом. Там все оказалось в точности так, как он и предвидел. Только вместо горшка висел над очажком измятый котел. Висел криво, боком, чтобы варево не выливалось в проржавевшую дыру...
Мыш чихнул, снялся с плеча венна и самым непочтительным образом вылетел наружу. Ему не понравилось в доме. Да и кому могло здесь понравиться?
- Если позволишь, мы на несколько дней задержимся у тебя, почтенная Сигина, - сказал Волкодав. - Мы тебя не стесним.
Он возвращался от реки, неся на плечах бревно. Бревно было довольно толстое и к тому же совсем свежее:
тело дерева, убитого и унесенного стремительной Ренной при последнем разливе. Венн собирался расколоть дерево на доски. Река была к нему милостива. Она подарила ему на отмели еще два хороших ствола с остатками толстых сучьев как раз на нужной высоте. Сгодятся подпереть крышу в землянке Сумасшедшей Сигины. А еще на перекате сыскалась ободранная, но вполне крепкая и толстая колодина, разбухшая от долгого лежания в сырости. Одному ее точно не дотащить. Но если впрячься вдвоем с Эврихом, да потом обтесать, устраивая ступеньки - не будет износу доброй лесенке в дом. УВИДИТ даже и день, когда к Сигине вправду вернутся ее знаменитые сыновья...
Шершавое бревно скребло плечи, полуденное солнце жгло потную спину, но на душе было легко. Примерно так Волкодав чувствовал себя в Беловодье, когда строил дом. Святое дело - дом строить. Хороший, большой дом. Под могучими старыми соснами, разросшимися на приволье. Приятно было теперь вспомнить о нем. О доме, где его ждали. Седой Варох со славным внучком Зуйко. И Тилорн с Ниилит...
Сигина, конечно же, действительно была сумасшедшей. Тихой дурочкой из тех, каких соплеменники Волкодава называли блаженными. Она не валялась в припадках, не заговаривалась, не бегала нагишом. Она просто ждала своих сыновей. Которых, очень может быть, похоронила еще грудными младенцами. А всего скорее, и вообще не рожала. Венн догадывался, что обитателям деревни это сильно не нравилось. Людям не нравится, когда кто-то ведет себя странно. Не так, как заведено у всех остальных. Люди начинают задумываться, от каких Богов эта странность, от Светлых или от Темных?.. Но с другой стороны, почему безобидной женщине и не ждать придуманных сыновей?.. Кому от этого плохо?..
Если бы еще жили где-нибудь на свете Серые Псы, и если бы забрела к ним со своим вечным ожиданием безумная Сигина, дочь неведомо какого народа, ей уж всяко нашлось бы местечко под кровом общинного дома, в тепле доброго очага. Небось, не протоптала бы дубовых половиц, не просидела лавок, не объела большой дружной семьи... И на здоровье ходила бы встречать сыновей куда только душа просит. Хоть на берег Светыни, хоть к ближайшему большаку...
Да. Если бы еще жили где-нибудь на свете Серые Псы...
Как Волкодав и предполагал, в развалюхе-землянке не водилось даже запаха съестного, если не считать той самой каши из горстки лежалого ячменя. Однако эта беда была поправимой. Путешественники собирались в Кондаре купить место на корабле, чтобы отправиться через море, а потому несли с собой изрядный кошелек серебра. Хватит и на проезд, и в случае чего на новую одежду, и на приличную комнатку в постоялом дворе... Сегодня, во второй раз после Врат, Эврих раскупорил общую мошну, взял несколько мелких монет и отправился с ними в деревню. Он хорошо говорил по-нарлакски. И, не в пример своему спутнику, умел ладить с людьми. Наверное, уже возвратился с мешочком гороха и куском копченой свинины. А если помечтать, отчего не представить себе еще горшочек молока да ковригу свежего хлеба...
Бревно было не легонькое, бегом с ним не побежишь. Венн выбрался на кручу и зашагал по знакомой тропе сквозь редкий лесок. Мыш, сидевший на взлохмаченном комле, сорвался в полет и беззвучно упорхнул между ветлами. Нюх у Волкодава был на зависть большинству обычных людей, но все же не такой, как у него. Должно быть, жадный зверек учуял лакомый дух, повеявший от дома Сигины...
Волкодав ошибался. Он не успел еще миновать прибрежные заросли, когда Мыш примчался обратно и с криками завертелся у него перед лицом. Маленький летучий охотник вел себя подобным образом, только если приключалось нечто скверное. И требующее, по его разумению, немедленного вмешательства.
- Ну, что там еще... - проворчал венн. Но все же скатил с плеч бревно, поставил его так, чтобы потом легче было снова навьючивать, и сперва пошел следом за зверьком, потом побежал. Без гнувшего к земле груза бежалось радостно и свободно.
До землянки Сигины путь был недальний. Волкодав перемахнул журчавший ручей, пробежал через луг и рассмотрел вернувшегося Эвриха. Было похоже, молодой ученый принес не хлеб с молоком, а полновесный синяк под глазом. Волкодав, торопясь, преодолел последнюю сотню шагов и убедился в этом окончательно. Эврих понуро сидел на пне, торчавшем недалеко от входа в землянку, Сигина стояла подле него и жалеючи гладила по голове, по золотым завиткам. Эврих прижимал что-то к лицу. Когда он поднял голову и оглянулся на Волкодава, тот увидел, что аррант держал в руках толстую железную подкову.
Венн остановился перед ним, ожидая объяснений.
- Они не захотели мне ничего продавать, - после долгого молчания проговорил Эврих, и Волкодав понял, что ему было стыдно. - Они сказали мне... прости, почтенная, но они сказали мне, что ты и так всем здесь задолжала... и эти деньги в счет долга следует отобрать у твоих постояльцев...
Сигина виновато развела руками:
- Они меня вправду поначалу подкармливали. Наверное, я им в самом деле должна...
- И много их было? - поинтересовался венн. Я же тебя учил, бестолкового, послышалось Эвриху.
Здоровая половина лица молодого ученого стала наливаться краской. Он мрачно отвернулся от Волкодава и буркнул:
- Ты бы на них посмотрел! Мужик с братьями... каждый толще медведя...
- Это, наверное, Летмал, - продолжая гладить Эвриха по голове, пояснила Сигина. - С Кроммалом и Данмалом. Озорные ребята. И отец их такой же был. В молодости, как сейчас помню...
Венн вздохнул. Он начал уже понимать, что бревнышко, не донесенное им до землянки, так и останется в лесу. Если только кто-нибудь не подберет на дрова. Он спросил:
- Ты не хотела бы пойти с нами в Кондар, госпожа?
- В Кондар? - задумалась женщина. - Но как же... когда придут мои мальчики...
- А твои сыновья знают, что ты ждешь их именно здесь?
- Нет, конечно, - улыбнулась она. - Но разве это так важно?
Улыбка у нее была замечательная.
- Тогда почему ты не уйдешь из этой деревни, достопочтенная? - удивился Эврих.
- Здесь ближе всего к горам, - терпеливо, как несмышленому ребенку, объяснила она.
Волкодав сразу подумал о каторге. УЖ не в Самоцветные ли горы угодили когда-то ее беспутные сыновья?.. Он хмуро осведомился:
- А что они там, в горах, делают?
- Мы узнали, что младшенький затерялся где-то среди высоких хребтов, и старший отправился его выручать, - с гордостью поведала Сигина. - Как только он разыщет братика, они сразу спустятся и придут. Вот я их здесь и жду.
Аррант переглянулся с Волкодавом и сказал ей:
- Твоим сыновьям, достопочтенная, гораздо легче будет найти тебя в Кондаре. Кондар - большой город. Туда они заглянут обязательно, а маленькую деревушку могут и миновать стороной.
Сигина открыла рот возразить, дескать, как же может такое случиться, чтобы ее дети с ней разминулись, но тут Волкодав вновь подал голос:
- В Кондаре мы обязательно найдем добрых людей, госпожа. Ты, наверное, сможешь часто разговаривать с ними о своих сыновьях. Они не будут смеяться над тобой, как те, что живут здесь.
Женщина в нерешительности смотрела то на одного, то на другого. Вот ее взгляд обратился на кособокую дверь землянки. Потом она повернулась к горам. К ледяным пикам, горевшим в фиолетовом небе под лучами неистового сизого солнца...
- Я слышал, из Кондара тоже видны горы, - прогоняя вставшее перед глазами видение, сказал ей Волкодав.
- Засечный кряж тянется до самого моря, - поддержал Эврих. - И туда сходятся все дороги, ведущие с гор. Хочешь, я карту тебе покажу? Я был в Кондаре. Там пятеро ворот, не считая морской гавани. Ты сможешь обходить все эти ворота и расспрашивать стражников о сыновьях.
Сигина вдруг всплеснула руками:
- Так я ведь задерживать вас буду, детки! Вам, небось, быстро надо идти... А со мной, старой... У меня уж и ноги кривые...
Эврих, забыв про болезненно-багровую опухоль, наливавшуюся под глазом, звонко расхохотался:
- Не торопись зваться старушкой, достопочтенная! Успеешь еще! Собирай лучше вещички, да у тебя их, небось, не очень и много...
Женщина с неожиданно проказливой улыбкой подхватила штопаный- перештопаный подол и нырнула в землянку. Волкодав надел рубашку, растянутую на ветхом заборчике и сохнувшую после стирки, застегнул поясной ремень и сказал Эвриху:
- А я пока в деревню схожу.
Убогое жилище Сигины отделял от селения покатый бугор, заросший жимолостью в полтора человеческих роста. Сперва Волкодав хотел обойти кустарник кругом, но заметил тропинку и пошел напрямик. Сплетение густых ветвей заставляло пригибаться и низко опускать голову, он даже спросил себя, кто бы и зачем мог натоптать такую тропу. Но ничего дельного так и не придумал.
И что он собирался делать в деревне, он тоже еще не знал.
Несколько лет назад он бы, пожалуй, выяснил у людей, кто именно подбил глаз его другу и отнял честные деньги. Потом заставил бы недоноска вернуть отнятое. Да позаботился, чтобы поганец еще долго вздрагивал и оглядывался по углам всякий раз, когда его посетит искушение обобрать прохожего человека...
Может, он и на сей раз так поступит. Некоторые обидчики слабых только и начинают что-нибудь понимать, если с ними разговаривают на их языке...
Волкодав пересек кустарник и выбрался на открытое место. И увидел, что жители деревни, все два с небольшим десятка человек, собрались перед самой вместительной землянкой, выступавшей из земли выше других жилищ. Нарлаки не строили общинных домов; следовало предположить, что здесь обитало семейство старейшины.
Жители деревни о чем-то разговаривали с четырьмя всадниками, приехавшими неизвестно откуда. Может, со стороны леса, а может, даже из города. Насколько мог судить Волкодав, разговор был малоприятный. Когда он подошел ближе, кое-кто из деревенских оглянулся на рослого незнакомца, но ничьи глаза не задержались на нем надолго. Происходившее перед домом старейшины было гораздо важней.
- И это все, чем ты сегодня богат?.. - спрашивал один из всадников, наклоняясь вперед и ставя локоть на луку седла. - И за эти гроши мы ночей не спим, от лихих людей тебя охраняя?..
И сам он, и трое его спутников были молодые крепкие мужики на хороших выносливых лошадях. Все - при оружии и явно знали, как с ним обращаться. И деревню посещали уж точно не в первый раз.
- Здесь даже больше, чем ты обычно берешь... - ответил человек, стоявший перед мордой коня. Старейшина. Если венн что-нибудь понимал, он разрывался между страхом перед приезжими и боязнью унижения в глазах соплеменников. Жилистый рыжебородый мужчина, уже не молодой и видевший жизнь, но еще не согнутый грузом лет. Все правильно, таковы и бывают старейшины деревень. Юнец не набрался ума, не годится быть вождем и старику, более не ищущему объятий жены. Этот был в самой поре. А за спиной у него, как три медведя, стояли здоровенные сыновья. Не иначе, тот самый Летмал с братцами Кроммалом и Данмалом...
На широкой, как грабли, ладони старейшины тускло переливались монеты. Острое зрение позволило Волкодаву рассмотреть среди позеленевшей меди два новеньких сребреника. Те, что Эврих при нем доставал из общего кошелька.
Вожак всадников между тем не торопясь отстегнул от пояса кожаную суму и как бы брезгливо протянул ее старейшине, принимая скудную дань. Сборщики, присланные конисом Кондара?.. - задумался Волкодав. Ой, непохоже. Скорее уж чья-нибудь шайка. Из тех, что предпочитают не грабить местный люд напрямую, а вынуждают платить как бы за охрану от чьих-то возможных набегов...
До сих пор Волкодав полагал, что этим промышляли только островные сегваны, чьи морские дружины издавна наводили страх на жителей побережий.
Один из приспешников вожака, кудрявый, черноволосый молодой малый, вдруг стремительным движением выхватил из налучи снаряженный к стрельбе лук: никто и ахнуть не успел, как свистнула над головами стрела. В двух десятках шагов взвился над травяной крышей землянки пестрый рябой пух. Курица, пригвожденная меткой стрелой, беспомощно трепыхнулась и свесила головку, разинув окровавленный клюв.
- Оп-па!.. - довольный выстрелом, расхохотался юноша. И обратился к стоявшей поблизости молодой женщине: - Ты! Сходи принеси!..
Волкодав про себя выругался. Мало ли что в жизни бывает, особенно в такой беззаконной стране, как этот Нарлак. Но уж женщин с ребятишками могли бы спрятать подальше. Знали ведь - приедут, да такие все добры молодцы, что как бы не начали безобразничать. Нет уж. Подобные дела - они все-таки для мужчин. Женщинам про них не потребно даже и знать...
Молодуха тем временем пугливо взбежала на крышу, не без труда раскачала и вытащила глубоко воткнувшуюся стрелу (.Боевую, бронебойную... ишь ты! - сказал себе венн). Потом вернулась и протянула добычу стрелку, робея и стараясь держаться от него как можно дальше. Парень, широко улыбаясь, спрыгнул наземь, поймал женщину за запястье, притянул к себе и смачно поцеловал в губы. Не умея вырваться, она забилась в его руках точно как та несчастная пеструшка. Забытая курица шмякнулась наземь, широкая ладонь нашарила мягкую женскую грудь, горсть алчно сжалась... Волкодав заметил краем глаза, как дернулся матерый с виду старший сын предводителя... Аетмал?.. жена небось!.. - но в лицо мужику вмиг нацелились два длинных копья, и он, багровея, замер на месте. Вожак всадников и подручные от души веселились, наслаждаясь собственной властью.
- Отпустил бы женщину, парень, - по-нарлакски сказал Волкодав. - Ты ей не в радость.
К нему разом повернулись три головы в клепаных шлемах. Скосил глаза даже тот, что держал плачущую молодуху. Деревенские тоже оглянулись, пораженные неожиданным вмешательством. Всадники действительно наезжали сюда отнюдь не впервой. И временами развлекались еще веселее теперешнего. Но ни разу не получали отпора. При виде воина в кольчуге земледелец робеет. У него все же сидит глубоко внутри запрет на убийство, он знает: отнятие жизни противно Богам, творящим урожай и приплод. Те, что приезжали, такой запрет в себе изжили давным-давно, если когда и был. И это некоторым образом чувствовалось в каждом их движении, в каждом слове. Умирать раньше времени никому не хотелось. Лучше уж потерпеть.
Люди, через головы которых говорил Волкодав, постепенно оправились от первого удивления и подались в стороны, торопливо оставляя между ним и четверкой чистое место. Охотник на кур, назло предупреждению, вновь жестоко щипнул молодуху и наконец выпустил ее, вернее, отбросил, как недопитую кружку. Размазывая слезы, женщина вскочила на ноги и юркнула в ближайшую дверь. Четверо с интересом рассматривали Волкодава, силясь понять, отколь выискался неразумный. Наконец вожак спросил напрямую:
- А ты еще кто таков, чтобы нам указывать? Венн пожал плечами:
- Человек прохожий.
Мыш, оставшийся пошнырять в зарослях жимолости, вылетел из кустарника и сел на столбик плетня, присматривая за происходившим. На него мало кто оглянулся.
- Они с дружком нынче утром пожаловали, господин, у дурочки жить поселились, - пояснил старейшина. И поспешно добавил: - Мы не знаем этого человека! Не наш он!..
Он со страхом и почти с ненавистью поглядывал на Волкодава. Молодухе небось ничего смертельного не грозило. Ну, оттрепал бы ее Сонморов посланник, раз так уж понравилась. Ну, Летмал еще лишний раз бы поколотил, особенно, если зимой вдруг кудрявенького родила бы... Зато теперь-то что будет?
Вожак тронул пятками лошадь и направил ее туда, где стоял Волкодав. Сидевший в седле отлично видел, что незнакомец был безоружен. Если не считать длинного ножа на поясе. Нож был самый настоящий боевой, но хвататься за него чужак не спешил. Просто стоял и спокойно смотрел, и, кажется, даже слегка усмехался.
...И непостижимым образом веяло от него той самой жутью, которую конный нарлак ведал в себе самом... Той же беспощадной готовностью... Этот был воином. Не понаслышке смерть знал.
Не доехав нескольких шагов, предводитель вдруг заорал так, что его конь насторожил уши и присел на задние ноги. Всадник же взметнулся в седле, замахиваясь копьем. Кто-то из деревенских ахнул, шарахнулись бабы, ребятня завизжала. Спокойнее всех остался пришелец из-за реки. Он попросту не двинулся с места, всаднику только показалось, будто серо- зеленые глаза на миг посветлели.
- Что орешь? Лошадь напугал... - сказал Волкодав нарлаку, вынужденному успокаивать завертевшегося коня. Тот, не на шутку раздраженный, огрызнулся:
- Сам штанов не испачкай!
Волкодав улыбнулся, показывая пустую дырку на месте переднего зуба, который ему вышибли еще на каторге:
- А что, надо было бояться?..
Всадник снова поставил локоть на луку седла.
- У дуры поселился и сам спятил? - с непритворным изумлением спросил он Волкодава. - Не знаешь, кто такой Сонмор?
Венн про себя сделал окончательный вывод: молодцов прислал вовсе не государь конис. Будь этот Сонмор вельможей, данщик сразу втоптал бы оскорбителя в землю титулами своего господина. Так ведь нет. Сонмора следовало бояться не из-за стародавних заслуг его рода. Свою славу, какой бы она ни была, он нажил себе сам.
Деревенские переминались с ноги на ногу, шептались. Подал голос ребенок, на него шикнули.
- Я не знаю, кто такой Сонмор, - сказал Волкодав. - И знать не хочу. Я только думаю, что он, не в пример тебе, понимает: не мори овец голодом, больше шерсти продашь... - И добавил, повинуясь внезапному вдохновению: - А много он получит из того, что ты здесь собрал? Половину-то довезешь хоть? Или в корчме с дружками пропьешь ?..
Он был заранее уверен, что этих слов данщик не перенесет. Ибо рыльце у него скорее всего в пуху. Так оно и случилось. Новый удар копья, на сей раз безо всякого крика, был уже настоящим. Длинный блестящий наконечник устремился в живот Волкодаву. Всадник, как все нарлаки, бил сверху вниз, занося копье над головой. Таранного удара, любимого велиморцами, здесь почти не знали. Венн убрался вперед и слегка в сторону, уловил копье чуть позади втулки и помог ему взять еще больший разгон, а потом основательно войти в землю. И с удовлетворением заметил, что нападавший едва не вывалился из седла, посунувшись за ускользающим древком.
- Ты тут все дела сделал? - спросил Волкодав, не косясь на схватившегося за налучь стрелка. - Сделал, так езжяй. Я сам в Кондар иду. Буду нужен твоему Сонмору, пускай приходит, поговорим...
Предводителю понадобилось несколько вполне постыдных мгновений, пока он высвобождал копье из плотной утоптанной земли. Было видно: спокойная наглость безоружного чужестранца произвела на него впечатление. Что думать о таком человеке? Непонятно. И как себя с ним вести, тоже - Змеев хвост! - поди еще догадайся...
- Не пойдет к тебе Сонмор! - зло предрек данщик. - Понадобишься - самого за ноги приволокут!..
Волкодав не ответил.
Нарлак махнул своим подчиненным и медленно, шагом, храня неторопливое достоинство, поехал вон из деревни. Трое последовали за вожаком. Один за другим они миновали Волкодава. Молодому стрелку страсть хотелось толкнуть чужака лошадью и попытать его удаль. Он поймал пустой взгляд венна и передумал. Вовремя передумал, надо заметить.
Когда они удалились. Волкодав повернулся и обнаружил, что на него смотрела вся деревня от мала до велика. Иные, помоложе и поглупее, - с восторгом. Старшие, давно ученые жизнью, - недоброжелательно.
- Кто просил тебя вмешиваться, прохожий человек? - первым заговорил старейшина, и в голосе его была злоба. - Ты пришел и ушел, а нам с ними жить!..
Волкодав почесал затылок:
- Деньги, которые ты им заплатил, были на четверть моими. Так что я тут не вовсе чужой...
- Чего ты хочешь? - недобро осведомился старейшина.
- Гороху, - сказал венн. - Кусочек сала, если найдется. Хлеба коврижку и горшочек молока. На два сребреника.
Жена старейшины начала что-то говорить мужу, но тот, не желая слушать бабьих советов, вытянул руку:
- Прогоните его, сыновья!
Удивительное дело, подумал Волкодав, глядя на подходивших к нему троих верзил. Они боялись всадников. Ъсадники побоялись меня. Но вот уехали, и эти люди почему-то решили, будто прямо сейчас меня поколотят... Чудеса...
Таких Летмалов он на своем веку видел достаточно. Здоровенный молодой мужик, на несколько лет моложе его самого. Соплеменники Волкодава сказали бы, дескать, Боги задумывали вылепить быка, но глины чуток не хватило, пришлось переделывать в человека. Одна незадача, успели уже вложить в ту глину бычий умишко. Такие, пока не пробьется борода, что телята: кто поведет, за тем и пойдут. И, случается, вызревают в справных богатырей, незатейливых и чистых душою. Летмал был ростом с венна, но вдвое шире его и, наверное, во столько же раз тяжелее. Такому, чтоб тяжести поднимать, и серьга от грыжи в ухо не требуется. Волкодав мимолетно подумал: этот малый, доведись ему несчастье, вряд ли выжил бы в Самоцветных горах. И еще, что почетное место старейшины вряд ли к нему перейдет. А и перейдет, вмиг под задницей треснет. Вот у младшего, Данмала, соображения побольше. То-то он торопится вслед брату, ловит его за рубаху...
Руки Летмала, казавшиеся из рукавов, были величиной с медвежьи лапы и едва ли не такие же косматые. Они протянулись к неподвижно стоявшему Волкодаву: левая с растопыренными пальцами - схватить за грудки, правая, сомкнутая в кулак, изготовилась свернуть на сторону челюсть. Замахивался Летмал так, как это обычно делают деревенские драчуны, привыкшие хвастаться необоримой силой удара. Волкодав не позволил ему собрать в горсть свой ворот и подавно не стал дожидаться кулака. Он просто подстерег нужный момент, повернулся и присел, коснувшись одним коленом земли. Летмал запнулся и, увлекаемый собственным разгоном, изумленно полетел через венна в дорожную пыль. Упал он тяжело. До сих пор его редко сбивали с ног.
Средний сын старейшины, Кроммал, невнятно выкрикнул по-нарлакски нечто такое, чего при женщинах нипочем не следовало бы повторять, и рванулся отмщать за старшего брата.
- Я Летмала пальцем не трогал, - сказал ему Волкодав. - И тебя трогать не собираюсь...
Данмал, действительно самый смышленый из троих, крепко обхватил Кроммала поперек тела. Тот вырывался.
- Не надо!.. - расслышал Волкодав. - Убьет... Летмал поднялся на ноги и тяжело двинулся на обидчика вдругорядь. Широкое лицо, опушенное мягкой светлой бородкой, было цвета свеклы. Венну не хотелось снова отправлять его наземь, ибо во второй раз это пришлось бы делать уже убедительнее. Так, чтобы встал к вечеру.
- Могли бы и словами сказать, что на откуп деньги нужны... - укорил он старейшину. - А то сразу синяки ставить...
Тем временем Летмал, зверея, шагнул навстречу неминуемому... Но тут между ним и Волкодавом ринулся Мыш. Свирепый маленький хищник повис в воздухе перед молодым нарлаком, кровожадно ощерил пасть и зашипел ему в глаза. Летмал невольно шарахнулся, отмахиваясь руками.
- Хватит! - сказал Волкодав. - Я ухожу.
Он свистнул, подзывая Мыша, повернулся и пошел вон из деревни. Мыш вцепился в плечо, потом перебрался на голову, чтобы удобней было оскорбительно шипеть и плеваться в сторону недругов. До самого кустарника Волкодав ждал камня в спину. Не говоря уже о стреле: мало ли что удумает озлобленный народ... Красноватые сполохи, всегда предварявшие нападение, так и не протянулись к нему. На счастье деревенских.
Венн отболтал весь язык, объясняясь сперва с данщиками, потом со старейшиной и его сыновьями. Поэтому у него не было никакой охоты еще о чем-то рассказывать Эвриху и Сигине. Он и не стал.
Подбитый глаз молодого арранта закрылся и заплыл, но второй смотрел вопросительно.
- Они там небогато живут... - проворчал в конце концов Волкодав. - Пусть их...
Сигина, выглянувшая из землянки, ничего не сказала. Только пронзительно глянула на венна, и он долго потом не мог отделаться от беспокоящего чувства: эта женщина откуда-то в точности знала все, что произошло с ним в деревне... Откуда бы?
Еще он слегка удивился про себя тому, что жидкой, отдающей плесенью каши в котле оказалось как раз на три полные миски. Можно подумать, Сигина предвидела нынче гостей. Потом он вспомнил, что Сумасшедшая со дня на день ожидала прихода несуществующих сыновей, и это все объяснило.
Вечером, когда солнце уже опускалось за небоскат, к землянке Сигины пришла тихая молодая женщина. Волкодав издалека заметил ее и узнал жену Летмала, которую так грубо тискал кудрявый стрелок. Она несмело подошла ближе, и венн, встав, поклонился:
- Добрый вечер, дочь славной матери... Глядя на него, поднялся и Эврих, чтобы поприветствовать женщину по-аррантски. Молодуха еле слышно пролепетала что-то в ответ. Необычное внимание двоих путешественников, обращавшихся с ней, как с госпожой, больше путало ее, нежели радовало. Зато пушистый белый песик, прибежавший с нею вместе, никаких сомнений не испытал: сразу подскочил к Волкодаву и завертел хвостом, восторженно тявкая и напрашиваясь на ласку.
Женщина поискала глазами Сигину, но та возилась в землянке. Рано утром предполагалось двинуться в путь, и она перебирала свои скудные пожитки, решая, что брать с собой, что не брать.
- Матушка Сигина... - окликнула молодуха. Она держала в руках небольшой сверток. Если у Волкодава еще не отшибло нюх, в свертке было съестное.
Сигина не услышала голоса, и венн сказал:
- Госпожа Сигина там... в доме.
Женщина стала спускаться по оплывшей земляной лесенке, пугливо оглядываясь на странного бородатого чужеземца, вздумавшего почтить ее вставанием. Она-то на лавку присесть не смела ни при муже, ни при свекоре со свекровью, ни при мужниных братьях... Беленький кобелек ластился, вскидывал передние лапки ему на колено. Мыш, сидевший на плече, ревниво поглядывал вниз, скаля на песика острые зубы.
- Рейтамира, доченька! - обрадовалась в землянке Сигина. Волкодав про себя сделал вывод, что молодая женщина с красивым и звучным именем Рейтамира время от времени подкармливала деревенскую дурочку. Хотя дома ее за это вряд ли хвалили. Еще он видел, что Летмал успел уже сорвать злобу на безответной жене. И при этом не оставил синяков, которые могли бы заметить люди. Вот на это у подобных тупиц почему-то всегда хватало ума. Венну достаточно было посмотреть, как она шла, и внутри холодной гадюкой шевельнулось желание сходить в деревню еще. Он хотел поделиться своим наблюдением с Эврихом, но передумал. И женщине срам, и арранта зря печалить не стоило.
Рейтамира вновь вышла наружу, отворачиваясь и пряча мокрые глаза. Она обняла Сигину и попрощалась с нею уже вовсе неслышно. Похоже, ее не на шутку подкосил предстоявший уход Сумасшедшей. Да. Не с кем станет посоветоваться и поговорить, не у кого будет всплакнуть на плече... Волкодав подошел к женщине и сказал ей:
- Дело к ночи, госпожа... Позволь, провожу до деревни.
Рейтамира отшатнулась, вскинула на него глаза... Что всегда поражало его в женщинах, так это их способность с первого взгляда заглянуть в самую душу. А может, это он сам, как все мужчины его племени, не мог от них ничего утаить?.. Вот даже и забитая жена нарлакского лоботряса немедленно поняла: венн имел в виду только то, что сказал. Он в самом деле хотел проводить ее до деревни, проследив, чтобы не случилось беды. А вовсе не дожидался удобного случая потребовать с нее награды за то, что отогнал распустившего руки молодого стрелка.
- Спасибо, добрый человек... - отозвалась она. - Только я... муж осерчает...
- А мужу твоему, - тихо сказал венн, - ничего не надо растолковать? А то я с радостью...
- Что ты!.. - испугалась она. - Что ты... что ты... Отвернулась - и пошла обратно домой. Шла медленно, с большой неохотой, низко опустив голову, обмотанную, по нарлакскому обычаю, "наметом" - куском вышитой ткани вроде длинного, спадавшего на спину полотенца...
- Может, мне все-таки здесь остаться? - появляясь из землянки и с сомнением глядя вслед молодухе, проговорила Сигина. - Совсем одну девочку брошу... Нехорошо!
- Муж у нее, по-моему, скотина порядочная... - хмуро проговорил Эврих.
- Бьет, - сказал Волкодав. Эврих про себя полагал, что не всякий мужчина так уж не прав, когда бьет жену. Но на всякий случай оставил свое мнение при себе.
- Рейтамира второй год замужем, - пояснила Сигина. - Деревня бедная, кто сюда дочку отдаст? Да за Летмала?.. Вот и взял сироту. А она еще и дите ему все никак не родит... Я и то уж решила: как придут мои сыновья...
Что именно должны были совершить для Рейтамиры ее сыновья, так и осталось никому не известным. Со стороны кустарника, оборвав заливистую соловьиную трель, прозвучал и тут же затих жалобный, отчаянный вскрик. Потом собачье тявканье, оборвавшееся судорожным визгом. Закат еще не отгорел до конца; Сигина и двое встрепенувшихся мужчин увидели несчастную молодуху, что было сил бежавшую через пустошь обратно к землянке. Летмал быстро догонял ее. Вот догнал... Сшиб наземь и с налету ударил ногой. Потом еще.
- ...Потаскуха..! - нарушил вечернюю тишину его рык. - Убью...
Волкодав сорвался с места чуть раньше, Эврих кинулся вдогонку. Он бегал очень неплохо. Но в неверном гаснущем свете ему то и дело мерещилось, будто впереди стелился над песком и жилистой травкой косматый большой пес. За которым, как известно, не угнаться. И от которого не удрать.
Что до самого Волкодава, он только видел, как близился тяжелый силуэт Летмала и его перекошенная яростью паскудная рожа. Мыш беззвучно скользил по воздуху впереди всех. Девять шагов. Сын старейшины, ничего не замечая кругом, занес ногу для очередного пинка. Семь шагов. Мыш с пронзительным воплем метнулся перед лицом Летмала, прочертив по щеке острыми коготками, и тот, ухнув, наподдал воздух, не попав в скорчившуюся Рейтамиру. Три шага. Проплыла над клочковатой травой тень пса, распластавшегося в прыжке. Одна нога Волкодава с силой врезалась Летмалу в голову, другая в грудь. От такого удара вылетали, крошась, хорошие двери, скрепленные железными полосами, а люди валились замертво. Летмал оказался покрепче иной стены и не только остался в живых, но даже не обеспамятел. Его просто унесло на три сажени назад, шарахнуло оземь и прокатило по травке. Волкодав тоже упал, вернее, слегка коснулся рукой земли - и тотчас, став на ноги, двинулся к Летмалу странно плывущим, не вполне человеческим шагом.
Подоспевший Эврих понял, что без его помощи тут как-нибудь обойдутся, и занялся Рейтамирой, неподвижно уткнувшейся лицом в землю. Вышитый намет размотался и съехал у нее с головы, и сделалось видно, какие густые, роскошные волосы под ним укрывались. Молодой аррант перевернул легкое тело. Рейтамира не открывала глаз, изо рта по подбородку растекалась темная кровь. Эврих ужаснулся, решив было, что Летмал успел отшибить ей нутро, но тут же с облегчением убедился - у женщины были просто разбиты губы. Эврих уложил ее поудобнее и бережно обнял, устроив клонившуюся голову у себя на плече... и вдруг отчетливо понял: если произойдет чудо и Летмал каким-то образом сумеет миновать Волкодава, он, Эврих из Феда, ни под каким видом не позволит скоту даже пальцем к ней прикоснуться. Вот не позволит. И все.
Чуда, однако, ждать не приходилось. Поднявшийся Летмал вытащил из поясных ножен длинный охотничий нож, зарычал и устремился на Волкодава. Он мог, наверное, испугать кого угодно, - здоровенный верзила, широкий, как стог, и притом хмельной от бешеной ярости. В его убогом рассудке две мысли сразу не помещались, и потому, натолкнувшись на неожиданного противника, о жене он успел призабыть. Вспомнит, когда выпустит кишки ее непрошеным защитничкам. Одному, потом и второму. Он был ловок с ножом.
Волкодав шел ему навстречу, плыл, крался, тек над землей. Своего ножа он не доставал. И так обойдемся.
Зачем жить ублюдку, способному день за днем избивать беспомощную женщину? Сироту, по чьей-то злой прихоти отданную ему на ложе? Зачем?.. Что с него может быть хорошего? А, Мать Кендарат?.. Какое добро он когда-либо сумеет постичь?..
Летмал надул щеки, вытаращил глаза, размашисто шагнул вперед... и пырнул венна длинным ножом, целя в живот. Пока он готовился, замахивался и делал шаг, Волкодав при желании успел бы сделать с ним многое. Например, скользнуть вперед, припадая к траве, и прицельно вмазать опять же ногой, начисто лишив мужского достоинства.
Я с ним разговаривал...
Венн ограничился тем, что слегка отступил в сторону, пропуская мимо себя руку Летмала с ножом и одновременно разворачиваясь ему за плечо. Летмал ощутил, возле основания шеи чужую ладонь, и его, семипудового, вдруг осадило вниз, да так, что согнулись коленки и разом стало не до того, чтобы кого-то бить: на ногах удержаться бы!.. Так бывает, когда неожиданно хватают за лодыжки из-под воды. Черный страх сдавил сердце, Летмал судорожно рванулся вверх и вперед, но стало еще хуже. Пока он силился выпрямиться, цепляя руками воздух, что-то мягко подхватило его под челюсть и начало... сворачивать голову...
Летмал заорал во всю силу легких, поняв, что его убивают. Такого ужаса он в своей жизни не испытывал еще никогда. Но Волкодав убивать его не намеревался. Хотя искушение было сверх всякой меры. Пригнув к земле, он безжалостно завернул Летмалу кисть и взял нож, выпущенный онемевшими пальцами. Почти сразу сын старейшины с изумлением обнаружил, что его выпустили. Даже и рука осталась при нем. И голова, кажется, тоже. Он стал подниматься, точно сбитый с ног бык. И, как тот бык, медленно переваривал случившееся, тугодумно соображая, как же быть дальше.
Ради тебя, Мать Кендарат. Ради тебя...
- Иди отсюда! - хмуро сказал ему Волкодав. Он стоял между нарлаком и Эврихом с Рейтамирой. В это время молодая женщина шевельнулась, почувствовала бережное объятие, смутно напомнившее ей о чем-то очень хорошем, потом ощутила боль в боку и бедре, сразу все вспомнила, приоткрыла глаза, увидела над собой Эвриха, а поодаль своего мужа со сжатыми кулаками... и старшего из чужеземцев, заступавшего ему путь. "Беги, добрый человек, он убьет тебя!.." - захотелось ей крикнуть, но крика не получилось, только жалобный стон без слов, полный отчаяния.
По мнению Волкодава, Летмалу уже полагалось бы уразуметь, что миновать его он не сумеет. Вот тут он ошибался. Стоило Рейтамире пошевелиться, и Летмал обратил на нее налитый кровью взгляд. Ни разу никто еще не мешал ему срывать на ней дурной нрав. Не помешают и теперь. Не имело никакого значения даже то, что рослый венн все еще стоял на пути, держа отобранный нож. Летмал зарычал и рванулся вперед...
Терпение Волкодава лопнуло, как тетива, перетертая костяными пятками стрел. Наверное, скудное у него было терпение. Наверное, Мать Кендарат снова строго осудила бы его. Ну и пускай. Сам он полагал, что цацкался с обидчиком женщин уже сверх приличия. Кулак Летмала, тяжелый, как мельничный жернов, устремился ему в лицо, но вместо столкновения с податливой плотью провалился неизвестно куда. Волкодав выбросил вперед руку и ткнул молодого нарлака согнутым пальцем в то место тела, которое еще на каторге показал ему рано поседевший мономатанец. На языке чернокожего племени оно называлось "помолчи немножко". Величиной оно было не больше ежевичной ягоды и располагалось у каждого человека по- разному, да и тыкать в него следовало строго определенным образом... Волкодав справился. Из могучего тела словно бы разом выдернули все кости, обратив его в студень. Летмал распластался на траве и безвольно обмяк. Он оставался в сознании и, видимо, от испуга терял последний рассудок. Но не мог пошевелить даже губами. Только глаза вращались и полоумно лезли вон из орбит.
Когда Волкодав присел на корточки рядом с Эврихом, Рейтамира беззвучно плакала, доверчиво прижимаясь к арранту и пряча лицо у него на плече. Эврих гладил ее по голове, по худенькой узкой спине, стараясь утешить.
- Ты его..? - почти шепотом спросил он Волкодава. Он мог бы поклясться, что видел, как в серо-зеленых глазах венна постепенно гасли желтые звериные огоньки.
- Не убил, - проворчал Волкодав. - Напугал. Отлежится к утру.
Рейтамира повернула голову, подняла мокрое от слез лицо и всхлипнула уже в голос:
- Возьмите с собой, добрые люди!.. служить вам буду... и матушке Сигине... рабой назовусь!.. Мне... только в реку теперь...
Слезы душили ее.
Эврих оглянулся на спутника. Можно подумать, мало им было пожилой женщины на шее. Беда только, ученый аррант откуда-то знал: ему легче было бы остаться здесь самому, чем не послушать этой мольбы.
Хотя закон просвещенной Аррантиады в подобных случаях неизменно держал сторону мужа...
- Конечно, возьмем, - сказал Волкодав. Его-то заумные рассуждения не донимали. - И рабой себя не зови.
Он встал. Эврих передвинулся, просунул ладони (молясь про себя, чтобы Рейтамира не подумала скверного) и поднялся сперва на колено, потом и во весь рост. Его изумило, как легко оказалось нести ее на руках.
Сумасшедшая взволнованно ждала их у края худосочного огородика. Она видела все, что случилось на пустоши.
- Сейчас пойдем, госпожа, - сказал ей Волкодав. - Утра дожидаться не будем.


Я когда-нибудь стану героем, как ты.
Пусть не сразу, но все-таки я научусь.
Ты велел не бояться ночной темноты.
Это глупо - бояться. И я не боюсь.

Если встретится недруг в далеком пути
Или яростный зверь на тропинке лесной -
Попрошу их с дороги моей отойти!
Я не ведаю страха, пока ты со мной.

Я от грозного ветра не спрячу лицо
И в суде не смолчу, где безвинных винят.
Это очень легко - быть лихим храбрецом,
Если ты за спиною стоишь у меня.

Только даром судьба ничего не дает...
Не проси - не допросишься вечных наград.
Я не знаю когда, но однажды уйдет
И оставит меня мой защитник, мой брат.

Кто тогда поспешит на отчаянный зов?
Но у края, в кольце занесенных мечей,
Если дрогнет душа, я почувствую вновь
Побратима ладонь у себя на плече.

И такой же мальчонка прижмется к ногам,
Как теперешний я, слабосилен и мал,
И впервые не станет бояться врага,
Потому что героя малец повстречал.



5. Младший брат


Волкодав наполовину ожидал погони. Ибо полагал, что исчезновение Летмала, ушедшего за женой, не останется незамеченным. Сына старейшины найдут еще до рассвета, по-прежнему беспомощного, словно выкинутая на берег медуза. Решат, что увечье непоправимо, и, чего доброго, немедля кинутся по следу обидчиков. А сам Летмал, когда вернется к нему владение собственным языком, такого небось наплетет...
Венну хотелось думать, что молодого нарлака он напугал на всю жизнь. Обольщаться, впрочем, не стоило. Иные люди никаких уроков не понимают.
А ты что думаешь, Мать Кендарат? - молча вопрошал Волкодав, шагая в потемках по тропе вдоль реки. Опять станешь попрекать, для чего, мол, не остался вразумлять без Правды живущих? Опять, скажешь, почесал кулака и ушел, избрав дорогу полегче?.. Ну, застрял бы я здесь, а Тилорну эту его штуковину кто принесет? Эврих?.. А за девчонку как было не вступиться? Объясни, Мать Кендарат...
Тропа вилась заливным лугом, петляя между редкими приземистыми кустами. Волкодав шел первым, за ним женщины, последним Эврих. Сперва венн хотел сам встать позади, на всякий случай прикрывая отход. Не получилось:
кроме него, никто не видел в темноте, - разве Мыш, время от времени проносившийся над головами. Оставалось надеяться, что летучий зверек обнаружит погоню и вовремя подоспеет предупредить...
То есть бояться Волкодав ни в коем случае не боялся. В Беловодье, когда у него подзажили раны и тело начало обретать былую готовность, он проверял себя так: созывал соседских парней и давал им в руки по венику. А сам закрывал глаза и просил ребят ударить его. Или хотя бы коснуться. Парни, знавшие, с каким трудом он поборол смерть, сперва осторожничали. Потом, навалявшись по снегу, осторожничать перестали.
Взрослых мужчин в деревне было всего восемь душ. Если больно охота, пусть бегут хоть с топорами, хоть с вилами. Да сами на себя и пеняют. Но много ли радости лишний раз убеждаться, что у людей нет ума?..
Хозяйка Судеб распорядилась по-своему. Беглецы так никогда и не узнали, гнался за ними кто или нет. Примерно к полуночи Мышу внезапно надоело беззаботно носиться по сторонам. Маленький охотник нахохлился у Волкодава на плече, потом и вовсе полез ему за пазуху, в привычный уют. Прошло еще некоторое время, и Сумасшедшая Сигина тронула венна за локоть:
- Отошел бы ты, сынок, от реки... Пойдем на большак.
Эврих сейчас же спросил:
- Почему?
Он не умел предчувствовать погоду и знал только, что они не пошли по дороге как раз потому, что именно там их начали бы искать. Сигина повернулась к арранту и ответила:
- Смерч идет с моря. Река к утру разольется...
- Откуда ты знаешь, почтенная? - удивился Эврих.
Сигина развела руками:
- Ну... Идет, и все...
Волкодав посмотрел в небо. Звезды прятались одна за одной. Их застили тучи, быстро наползавшие с запада. Скоро спрячется и луна.
Большак тянулся вдоль берега Ренны, на такой высоте, куда ни разу не добирался разлив. Его отделяла от реки полоса хорошего соснового леса. Волкодав свернул с мягкого луга под деревья. Привычные босые ноги не боялись ни иголок, ни шишек.
Смерчи приключались в северном Нарлаке каждый год по нескольку раз. Древний Змей с ревом и грохотом взвивался из моря, повергая и всасывая жадным хоботом все попадавшееся на пути... чтобы снова и снова потерпеть неудачу, расшибиться о горные кряжи и выкатиться назад в море извечной дорогой - руслом беснующейся Ренны. Упорства Змею было не занимать. Он тщился одолеть берег и выскакивал на сушу то там, то тут, подыскивая удачливую тропу для прыжка через горы. Люди издавна приметили полосу взморья в два дня плавания шириной, через которую обычно пролегал путь клубящегося чудовища. Здесь не было рыбачьих поселений, а в глубь страны до самых гор тянулся, как ожог, след множества смерчей, проходивших этими краями испокон веку. Путешественники и купцы, ездившие с севера на юг и обратно, не боялись пересекать Змеев След. Не боялись проходить мимо и корабельщики. Они просто поднимали все паруса и сажали людей на весла, стараясь скорее пересечь опасное место. Змей, надо отдать ему должное, был все же существом отчасти благим: он всегда предупреждал о своем появлении, вот как теперь. Загодя убраться с его дороги было не трудно. Еще одно благо - правда, по мнению многих, сомнительное - состояло в самородном золоте, издавна приносимом реками Змеева Следа. Каждый новый смерч проходил по долинам, словно орда землекопов с лопатами, неизменно обнажая новые россыпи. Волкодав не видел в том ничего удивительного. У него дома тоже все знали, что Змей охоч до богатств и носит под крыльями сокровища. Иногда он дарит их людям. И случается - вместе с погибелью.
Кондарский тракт, на который выбрались двое мужчин и две женщины, пролегал на почтительном расстоянии от Змеева Следа. Тем не менее вскоре начал накрапывать дождь и стали видны синеватые зарницы, вспыхивавшие над морем. Сколько помнили люди, ни разу еще не бывало смерча без грома и молнии. Волкодав мог бы объяснить, почему. Бог Грозы пристально следил за Своим старинным врагом и гнал его ударами пламенеющей секиры, не пуская в светлые небеса...
Когда начал накрапывать дождь, беглецы снова углубились в лес, и мужчины растянули кожаный полог. Полог был просторный: хватит места всем четверым. Путники устроились с подветренной стороны не слишком высокого, но крутого и обрывистого холма. Песчаный откос гостеприимно нависал, не грозя обвалиться, ибо внутри сплетались корни. Хорошее место.
Рейтамира шагала на своих ногах от самой землянки Сигины. Это удивляло мужчин. Они-то думали, ее, жестоко избитую мужем, придется нести.
- Как ты? - несколько раз спрашивал ее Эврих. И неизменно слышал в ответ:
- Спасибо, добрый человек, мне хорошо... Когда ставили полог, она усердно стаскивала под него лежалую хвою, еще не промоченную дождем. И забралась под кожаный кров только после того, как там устроилась Сигина. Но тут уж ее силы кончились: молодая женщина не села, а прямо- таки свалилась на землю. Обмякла и больше не двигалась.
Эврих запоздало сообразил, что Рейтамира скорее упала бы и умерла прямо на ходу, чем решилась произнести хоть одно слово жалобы. Она слишком боялась показаться кому-то обузой. Аррант припал рядом на колени, поспешно выпростал из мешка теплое меховое одеяло, стал ее кутать. Рейтамира открыла глаза, попыталась что-то сказать...
- Лежи, лежи, - ласково Шепнул Эврих ей на ухо. И погладил по голове, стараясь ободрить: - Сейчас поедим, потом спать будешь... Все хорошо...
Она вдруг заплакала. Ее намет, головной убор супружества, остался валяться на пустоши у деревни. На том месте, где чужестранец пытался кое- что втолковать ее мужу. Теперь уже - бывшему мужу...
Волкодав стоял на макушке холма, прячась от дождя под густой кряжистой сосной, и смотрел в южную сторону. Мертвенные зарницы полыхали там почти беспрерывно, и на их фоне, вращаясь, медленно двигалась гигантская черная тень. Ветер доносил яростные раскаты грома и время от времени - чудовищный рев. Змей, давным-давно изгнанный Богом Грозы из пределов земли, рвался в дневной мир, шарил хоботом, нащупывая дорогу к Железным горам: сломать заповедные крепи, выпустить из векового заточения хозяев смерти и холода, Темных Богов...
Венн пристально следил за вселенской битвой, происходившей на расстоянии множества поприщ. Он не позволял себе даже думать о том, что получится, если Змей один раз за всю вечность надумает свернуть с проторенной дороги и устремиться прямо к их пологу. Худые мысли притягивают беду, и Волкодав старательно гнал их прочь. Он не уходил с холма, пока гроза не докатилась до гор и не уперлась в них, застряв, как всегда прежде бывало. Где-то там дробились от страшных ударов гранитные скалы, и вниз обрушивались потоки битого камня, сверкавшие в отсветах молний, точно самоцветные россыпи. Особенно сильные вспышки порой озаряли громоздящиеся облачные кручи, и в них на мгновение представали то вздыбленные крылатые кони, то летучая колесница, то беспощадно занесенная огненная секира...
Волкодав вдруг представил себе: такая же вот туча... нет, куда там такая же! эта не справилась бы!.. - гигантская, небывалая со времен Великой Тьмы гроза накрывает, как горстью, одетые снегами хребты Самоцветных гор... и страшные рогатые молнии бьют с высоты по вершинам... Бьют снова и снова, раскалывая ледники, оплавляя черные скалы, выворачивая наизнанку изъеденное подземными ходами нутро...
Серый Пес не раз и не два молился об этом, пока сидел на цепи. И если бы в те времена его услыхал какой-нибудь Бог и согласился разнести Самоцветные горы в пепел и пыль, но и самому венну предрек смерть под страшным обвалом, - он бы с радостью согласился. Согласился бы умереть рабом, а значит, и в следующей жизни обречь себя на неволю. И, погибая под глыбами, с упоением принял бы смертные муки. Если б только ему было дано почувствовать в последние мгновения жизни, как до основания содрогаются Самоцветные горы... как они рушатся, оплывают в потоках небесного пламени... проваливаются неизвестно куда... навсегда сползают с тела земли, которую оскверняли так долго...
Девушка сидела на свернутом меховом плаще, обхватив руками колени, и смотрела вдаль. Ярко светила луна, озаряя мертвенным серебром горы, ставшие за два с половиной года такими привычными. Днем на лугу кипела видимость жизни: наливалась соком трава, трудились над цветами пчелы и бабочки, выходили пастись мало кем пуганные олени. Но вот наступила ночь, и сделалось видно, что эта пестрая копошащаяся жизнь мимолетна, как огонек светляка, а истинный лик гор неизменен, вечен и мертв. Замершие под луной хребты дышали тяжким морозом, и трава была стрелами ломкого серебра. Пройдет тысяча лет, не останется даже праха от ярких цветов и промчавшегося по ним олененка, а горы будут все так же вздыматься к черному, усеянному холодными звездами небу, и леденеть под луной, и молчать, равнодушные, всезнающие, одинокие...
Рядом с девушкой шевельнулся мягкий белый сугроб, заискрилась, как иней, мохнатая блестящая шерсть. Огромный кот сладко зевнул, показав торчавшие в пасти кинжалы, и ткнулся лбом под локоть хозяйки, еле слышно мурлыча. Его звериная память не сохранила плетеной корзины, в которой горцы-ичендары доставили его через пропасть, именуемую Препоной, и оставили там в подарок одному молодому вельможе, Стражу Северных врат. Кот смутно помнил лишь очаг и ковры, и человеческий запах, и ласковые сильные рука, подносившие соску с молоком. А потом его, уже начавшею взрослеть, почему-то снова отнесли в горный лес и хлопнули по загривку: беги. Откуда было знать юному зверю, что молодой куне Винитар, лишившись невесты, не счел себя вправе владеть знаком благосклонности ичендаров и решил выпустить его на волю?.. Кот не понимал, что такое воля, и совсем к ней не стремился. Он хотел есть вкусную пищу, играть кусочками меха и спать у огня, от которого его зачем- то прогнали. Через два дня, голодный и грязный, он наткнулся на человеческий след и бежал по нему во всю прыть, истошно мяукая, пока не догнал свою нынешнюю хозяйку. Теперь все было хорошо: его снова любили. Он бегал где хотел, охотился и уходил далеко в горы, но всегда возвращался.
"Твоя невеста еще не достигла возраста зрелости, - передали его прежнему хозяину ичендары. - Ее следовало оберегать либо отцу, либо мужу. Почему вышло так, что одна лишь старая нянька, дочь нашего племени, смогла исполнить свой долг перед госпожой? Ты, не сумевший как следует встретить драгоценную гостью, даже не заикайся о ее преждевременном возвращении. Жди теперь, когда ей исполнится двадцать один год. Тогда она сама примет решение".
девушка, которую некогда называли кнесинкой Елень, наследницей стольного Талирада, передвинулась, прижимаясь к теплому боку, и стала смотреть на запад. Там, очень далеко - невообразимо далеко, как это возможно только в горах, - полыхали отсветы молний. Гром не мог преодолеть расстояния, но зарницы все-таки долетали. Молчаливые, пепельные, невсамделишные. Словно воспоминания, когда-то яркие, как полуденное солнце, и невероятно дорогие, но с тех пор успевшие поблекнуть и затуманиться.
Волкодав смотрел на далекие ледяные вершины, призрачно вспыхивавшие в отсветах молний, и ему хотелось спросить Бога Грозы - как терпишь непотребство, Господь?.. Почему не искрошишь Самоцветных гор в мелкие брызги, похоронив навсегда?.. Он не спрашивал. Венны любили молиться во время грозы, в близком присутствии Бога: вернее услышит. Только гроза бывает разной. Хорошо обращаться с молитвой синим днем, когда в небесах бушует веселая и светлая свадьба, а гром кажется победным кличем любви. Ныне стояла черная ночь, и за тучами происходил поединок. А не годится отвлекать воина, занятого единоборством с врагом.
Венн ушел с макушки холма, убедившись, что Змей вправду повержен и не прилетит обижать путников, спящих под пологом. И когда он уже спускался по склону, его вдруг посетила неожиданная мысль. Он вспомнил сказания о Великой Тьме и о том, как в конце концов была рассеяна тьма. Богу Грозы, закованному в семьдесят семь цепей и запертому в ледяную темницу, помог человек. Самый первый Кузнец. И не было венна, который не возводил бы свой род к этому Кузнецу.
Так может быть, и теперь... Что, если против зла Самоцветных гор Светлым Богам опять нужна смертная помощь...
Гроза уже утихала, успокаивалась вдали. Но в этот миг вспорола небесную твердь едва ли не самая последняя молния и полыхнула так, что ночь стала светлей дня. Волкодав успел увидеть каждую иголку пушистой сосновой ветки, которую отводил рукой от лица. Разглядел даже крохотного паучка, прятавшегося между иголками. А спустя время докатился громовый раскат такой мощи, что Волкодав, ожидавший его, вздрогнул вместе со всем мирозданием. И понял, что Бог Грозы, которого он не смел побеспокоить молитвой, все-таки услышал его. И ответил.
Эврих нес стражу: таращил глаза в мокрые потемки, с трудом сдерживая зевоту. Зная ученого, Волкодав ожидал, чтобы тот сразу принялся обсуждать с ним необыкновенную последнюю молнию. Аррант, однако, молчал.
Женщины мирно посапывали под пологом, прижавшись друг к дружке ради тепла. Венн поискал взглядом Мыша. Зверек, по давней привычке, висел вниз головой на деревянной распорке. И тоже спал, закутавшись в крылья. Никто на небесное знамение внимания не обратил.
- Ложись, - сказал арранту Волкодав. - Я постерегу.
А про себя подумал: уж не была ли та молния послана мне одному?..
Эврих забрался глубже под полог, хотел было устроиться подле спавшей крепким сном Рейтамиры, но смутился, вновь вылез обратно, переполз на четвереньках и лег около Сигины, спиной к женщине. Волкодав с усмешкой наблюдал за его возней. Самому венну спать почему-то не хотелось совсем. Он уже чувствовал, что этой ночью с ним опять произойдет то, чего ни разу не было за два года в Беловодье. Необъяснимым образом обострятся все чувства, потом как бы раздвоится сознание... И он, оставаясь сидеть на прежнем месте и не теряя зоркой бдительности, положенной караульщику, в то же самое время увидит себя большим серым псом и побежит куда-то через поле и лес... станет совершать поступки, кажущиеся не менее жизненными, чем те, что творила его человеческая половина...
Когда это случилось и проснувшийся зверь затрусил по обочине большака, та часть Волкодава, что осталась у полога, посмотрела в темноте на свои руки. Венн предполагал и боялся, как бы однажды не обнаружить на них начавшую пробиваться шерсть. До сих пор Боги миловали его.
Под утро его слуха снова достиг низкий, зловещий, рокочущий рев. Но совсем не такой, как тот, что сопровождал пришествие Змея. Это, ворочая валуны и швыряя, как лучины, выдранные с корнем деревья, грохотала утратившая разум река...
Когда развиднелось, беглецы продолжили путь. Над мокрой землей висело неприютное серое небо, но дождь больше не шел. Грохот, доносившийся со стороны реки, с наступлением дня сделался заметно тише. Большая часть воды, вознесенной в горы смерчем, успела прокатиться вниз, перелопатив русло и забив грязью луговую траву. Теперь водяной вал, наверное, достиг уже лукоморья, и стража, стоявшая на кондарском забрале, не без трепета наблюдала, как в желтовато-зеленое море, взбаламученное вчерашним прохождением Змея, рвется бурая бушующая струя...
- Куда торопишься? - удивился Эврих, наблюдая, как Волкодав спешно сворачивает полог и увязывает его, чтобы нести за спиной. - Вряд ли кто теперь за нами погонится...
Венн ответил не сразу. То есть сперва он вообще собирался промолчать. Хоть и знал, что любви к нему от этого у Эвриха не прибавится. Но что прикажете делать, если Боги забыли снабдить его красноречием?.. Он не надеялся объяснить ученому грамотею даже доли происшедшего ночью. И особенно то, что в этот раз его песья половина что-то не спешила обратно, оставив человеческую часть сознания сиротой. На родине Эвриха не почитали предков-зверей. Аррант не поверит. Да еще посмеется, заявит что- нибудь насчет варварских суеверий. Это не Тилорн. От Эвриха, только зазевайся, иголки в бок дождешься сейчас же...
Почти решившись ничего не говорить, Волкодав перехватил взгляд Сигины, державшей в руках котелок. Взгляд был спокойным и глубоким, как небо. Ее, кажется, не удивляла его странная спешка. Сумасшедшая просто знала что-то очень главное и про Волкодава, и про весь остальной мир. Венн нашел глазами Рейтамиру. Молодая женщина тоже смотрела на него, но, заметив взгляд, тотчас потупилась. Волкодав посмотрел на Сигину еще раз и впервые подумал, что Эвриха тоже, наверное, обижала его привычка отмалчиваться. И он проворчал:
- Там, на реке... Мало ли, вдруг кто в разлив угодил...
Грязь по обочинам большака уже загустела, и Волкодав почти сразу увидел то, чего ждал с надеждой и одновременно - со странной боязнью. В подсохшей глине темнел глубоко вдавленный след большой лапы. Боязнь боязнью, а не окажись его здесь, венн испытал бы немалое разочарование, убеждаясь, что двойник-Пес существовал только в его воображении. Но след не мерещился ему, он просто БЫЛ. И Волкодав, глядя на него, испытывал то особое чувство, которое возникает, когда видишь на земле свои собственные следы. Частицу себя. Венн вздохнул, Расставаться с человеческим обликом - если, конечно, именно в этом состояла его судьба - ему не слишком хотелось.
Впрочем, недосуг было разбираться в собственных ощущениях и о чем-то гадать. След был настоящий. Значит, то, что совершал ночью его двойник, тоже не было сном.
Тонкий, отчаянный крик в темноте, заглушаемый неистовым гулом реки. Мальчишеские руки с сорванными ногтями, скользящие по мокрому боку щербатого валуна. Темноволосая голова, то возникающая среди пены, то вновь пропадающая из виду... Лошадь, уносимая гремящими бурунами... мгновенные искры, высеченные из камня судорожным ударом подковы... И снова - слабый крик, долетевший издалека...
Плывущий пес. Двухвершковые клыки, сомкнувшиеся на воротнике вышитой курточки. Ослабевшие руки силятся обхватить мокрую косматую шею, цепляются за кожаный ошейник. Мощные лапы упираются в камни, пес пытается вытащить человека, но того не пускает придавившая тяжесть. Бешеный поток неистово хлещет обоих, порываясь опрокинуть, захлестнуть, утопить. Пес глухо рычит от бессильной ярости и держит, держит...
Будь Волкодав один, он бы помчался бегом. Он был не один. Спасибо и на том, что с него больше не спрашивали объяснений, не добивались, куда это он так уверенно спешит через сосновую рощу. Потом впереди открылась река.
В этом месте Ренна разливалась в ширину на целых два перестрела. В обычные дни вода здесь совсем пряталась в залежах гальки, и даже теперь над поверхностью всклокоченного потока выглядывали подсохшие островки. Вода больше не ворочала неподъемных камней. Вполне можно было перебраться на другой берег, прыгая по лысым макушкам.
На одном островке лежало несколько валунов. И между ними стояла, глядя на людей, большая собака.
При виде этой собаки у венна сердце стукнуло невпопад, он даже забыл на мгновение, для чего явился сюда. Но потом пес повернулся - и поскакал к тому берегу, легко перелетая клокочущие протоки. Волкодав не стал провожать его взглядом. Он смотрел себе под ноги. Пес удалялся, и он чувствовал, как постепенно отпускает что-то внутри.
Он так и не понял, видели ли его спутники то же, что и он сам.
Мыш вдруг закричал, снялся с его плеча и черной стрелой метнулся над руслом реки.
- Смотрите! - крикнул Эврих, указывая вытянутой рукой. Венн всмотрелся, и его обожгло стыдом. Вот что бывает, если не вовремя утратить сосредоточение. Возле одного из валунов, в углублении, прорытом потоком воды, лежал человек. Насколько можно было разглядеть издали - мальчишка-подросток. Мутная вода и наносы гальки с песком позволяли видеть только темноволосую голову, плечи, обтянутые стеганой курточкой, и безвольно раскинутые руки. Песку все равно, что заносить: живое теплое тело или догнивающую корягу...
Четверо путешественников разом устремились вперед. Перед какой-то протокой женщины, конечно, застряли:
перепрыгнуть бушующую стремнину шириной в полтора человеческих роста было им не по силам. Двое мужчин, не задумываясь, с разбегу перелетели ее.
Мальчик был не в себе. Услышав скрип гальки и близкие голоса, он не повернул головы, не открыл глаз.
- Песик... - выговорил он по-нарлакски, когда Волкодав склонился над ним, сдвинул с детского лица мокрые волосы и погладил запавшую щеку, расчерченную глубокими ссадинами. - Песик... не уходи...
- Держись, малыш, мы с тобой, - опустился рядом на колени молодой аррант. Торопливо сбросив наземь заплечный мешок, он раздернул завязки. Где-то там у него сохранялась небьющаяся стеклянная фляга с крепким вином. Поспешно достав ее, он зубами вынул затычку, приподнял мальчику голову и поднес к его губам гладкое прозрачное горлышко: - Пей! Отхлебни, малыш, полегчает...
Тот попробовал глотнуть, поперхнулся и судорожно закашлял. Потом открыл глаза. Глаза были голубыми, как утреннее небо. Вьющиеся темные волосы, нежная смуглая кожа, да еще эти глаза... Нарлакский народ был •издавна знаменит мужской красотой. Вот, значит, из каких мальчиков вырастали знаменитые красавцы, слава страны.
Волкодав полными горстями отбрасывал мокрую гальку, осторожно откапывая заваленные ноги. Ему очень не нравилось, как лежал многопудовый валун. Ко всему прочему он заметил на шершавой поверхности наполовину смытые кровавые полосы и разглядел ободранные пальцы мальчишки: ночью тот изо всех сил цеплялся за камень, пытаясь приподняться из захлестывавшей воды, глотнуть воздуха, позвать на подмогу... Волкодав добрался до неподвижных коленей, ощупал их сквозь изорванные, когда-то нарядные штаны и убедился: ноги действительно были придавлены.
Змей ли, уходя по реке, в бессильной злобе швырнул гранитную глыбу, зажав, словно капканом, тело барахтавшейся жертвы? Или мальчонка, пытаясь выбраться, сам обрушил на себя подмытый водой обломок скалы?..
- Сейчас мы тебя вытащим, - сказал Эврих. - Ты потерпи.
- Вы не думайте, добрые люди, мне не больно, - на удивление спокойно ответил мальчик. - Совсем не больно. Правда... Тяжело только...
Волкодав поднялся с колен, обошел камень крутом, покрепче расставил ноги и, примериваясь, уперся спиной. Несчастный мальчишка, наверное, в самом деле не испытывал боли, хотя ноги у него скорее всего окажутся раздроблены. Венн знал по себе, что именно так оно и бывает. Разум не подпускает к себе боль, а с нею очень часто и смерть. Утыканный стрелами воин отбивается от врагов, спасается и бежит, и только потом, когда все позади, бессильно стонет и корчится, пытаясь вытащить окровавленные головки...
- Погоди поднимать, я жгут сделаю... - сказал Эврих. Достал из мешка растяжки полога и по очереди перетянул мальчику ноги чуть повыше колен.
Тем временем женщины ушли вниз по течению не менее чем на сотню шагов, но все-таки выискали место, удобное для переправы, и, промочив ноги, наконец присоединились к мужчинам. Мальчик слабо улыбался. После страшной ночи опять светило солнце, и люди окружали его. Значит, вправду все будет хорошо.
- Мама? - радостно удивился он, увидев над собой Сумасшедшую. - Мама, как ты меня нашла?..
- Ну а как же я могла тебя не найти, родненький, - отозвалась Сигина, присаживаясь и устраивая его поудобнее. - Я услышала, как ты зовешь, и сразу прибежала сюда!
Ее спутникам некогда было гадать, может ли быть нечто общее у богато одетого подростка и деревенской нищенки, годящейся ему в бабки. Не приходился же он действительно ей сыном?..
- Ты не плачь, - подбодрил он Рейтамиру, утиравшую слезы. - Сейчас они меня вытащат, и мы пойдем к нам домой. Мама, можно мне их всех пригласить?
- Конечно, маленький мой, - немедленно разрешила Сигина.
- Я вас всех приглашаю! - обрадовался мальчик. - Вы ведь не откажетесь у нас побывать?..
Мыш, обосновавшийся на макушке валуна, вдруг сорвался с места и быстро полетел в сторону. Рябь на воде переливалась слепящими бликами; венн сощурился, стараясь рассмотреть, что же привлекло зверька, и увидел торчавшую из воды неподвижную лошадиную ногу. Ну, это дело можно было отложить и на потом. Волкодав покосился на Эвриха, упершегося в камень с ним рядом.
- Спасибо вам, добрые люди, - вдруг внятно проговорил юный нарлак. - Вы не бойтесь... если не выйдет...
- Это у нас не выйдет? - зарычал Эврих. - Это когда у нас что не выходило?
Они с Волкодавом кивнули друг другу, разом вдохнули побольше воздуху и налегли что было сил, стараясь приподнять и отвалить камень. Босые ноги венна по щиколотку скрылись в грязном каменном месиве и все жилы готовы были затрещать, когда ему почудилось, будто камень стал поддаваться.
- Тащите!.. - прохрипел он, обращаясь к Сигине и Рейтамире. Скосившись, он видел рядом с собой лицо Эвриха, перекошенное от напряжения, с толстыми жилами, вздувшимися на лбу и висках. Вероятно, и сам он выглядел не лучше.
- Терпи, малыш, - сказала Сумасшедшая и сунула руки под приподнявшийся валун, лихорадочно выгребая крупную гальку. Рейтамира обхватила мальчика поперек тела и стала тащить. Тут до него наконец добралась жестокая боль, он забился, пытаясь освободиться из ее рук, и пронзительно закричал. Потом умолк, голова безжизненно повисла. Когда показались неестественно вывернутые голени в кожаных охотничьих сапогах и вялые ступни прочертили по камешкам мокрые полосы, венн с аррантом выпустили валун. Тяжеленный камень с плеском обрушился на прежнее место, окатив брызгами всех пятерых.
- Как же получилось, что ты, такой молоденький, ехал совсем один?.. - спросила Сигина.
Стоял холодный вечер, и они развели большой костер, наплевав на возможность погони ("А пускай их идут!.." - зло сказал Волкодав). Они уже знали, что мальчика звали Иннори, и он был третьим сыном купца Кавтина Ста Дорог. Отца, умершего десять лет назад, Иннори, правда, толком не помнил.
Кавтин, повторил про себя Волкодав. Имя показалось ему не совсем чужим, с ним было что-то связано, и притом не слишком хорошее. Но вот что?..
Еще они узнали, что при всей малости своих лет Иннори считался искусным вышивальщиком, достигшим немалого мастерства. За это его приблизил к себе вельможа и наследник государя кониса, господин Альпин. И вот несколько дней назад купеческому сыну была оказана неслыханная честь: наследник позволил мальчику сопровождать себя во время ежегодного Объезда Границ. До самой Белой Стены!
- Такие молоденькие ребятишки не должны ездить одни, - укоризненно повторила Сигина. - Как вышло, что твой господин отправил тебя назад одного?
На островке посреди реки Эврих показал себя лекарем хоть куда. Он сумел погрузить измученного мальчишку в глубокий сон, и тот спал, ничего не чувствуя, пока его несли на берег, раздевали, вправляли кости и заключали ноги в лубки. Во время лечения молодой аррант очень волновался и через слово обзывал венна варваром, на что тот, против обычного, не обижался. Сделав, что было можно, Эврих разрешил Иннори проснуться, хотя и не до конца:
так, чтобы мог пить, есть и разговаривать, но не страдал. Волкодав же снова влез в воду, доплыл к мертвой лошади и принес на берег переметные сумы. Иннори сказал правду. В кожаной коробке действительно лежали мотки разноцветного шелка и тонкие иглы, уже заржавевшие от воды. Лошадь, кстати, оказалась гривастым коньком чуть побольше теленка. Как раз по всаднику.
- А я был не один, - с законной гордостью объяснил мальчик. Сигину он мамой больше не называл, но в ее присутствии заметно успокаивался. - Господин Альпин любит меня. Он дал мне Сенгара, телохранителя. Сенгар - настоящий герой!
Эврих поднял глаза на Волкодава, и тот мрачно покачал головой, благо Иннори со своего места его видеть не мог. Берег откос сохранил следы второй лошади, благополучно выбравшейся на берег. Венн внимательно рассмотрел их. Могучий сегванский жеребец нес всадника. Крупного МОЛОДОГО мужчину.
- Что же такой герой о тебе не позаботился? - хмуро спросил Волкодав. Он знал, каких телохранителей предпочитала нарлакская знать. Камень, который они с Эврихом еле вывернули вдвоем, этот Сенгар наверняка отвалил бы шутя. Да и конь его, одолевший поток, без натуги вытащил бы маленькую лошадку...
- Меня накрыло водой... Я не знаю... - растерянно пожал плечами Иннори. Потом улыбнулся: - Сенгар меня обязательно найдет, просто вы пришли раньше. Он очень смелый... и такой сильный... Я люблю его... Он похож на моего старшего брата... На Канаона...
Вот тут уж Эврих с Волкодавом одновременно уставились друг на друга поверх его головы. Канаон. Сын Кавтина...
...Канаон все посматривал Волкодаву под нош, и венн догадывался, чего тот хотел. Чтобы он поскользнулся.
И Волкодав поскользнулся. Он потерял равновесие, неловко взмахнул здоровой рукой и стал заваливаться навзничь. Нарлакский наемник мгновенно занес меч и с торжествующим ревом прыгнул вперед, - добивать. Занесенный клинок уже опускался, когда обе ноги Волкодава вдруг выстрелили вверх. Все тело выгнулось дугой, так что на земле остались только плечи и шея, а ступни в мокрых, облепленных снегом сапогах врезались Канаону в нижние ребра. Удар был страшный. Если бы не сплошной кованый нагрудник, нарлак с расплющенным нутром умер бы на месте. Броня дала ему пожить еще какое-то время. Он был почти вдвое тяжелей венна, но его приподняло над тропой и швырнуло за край обрыва. А уж когда конец меча Волкодава перерезал веревку, привязанную к его поясу, про то и знал один Волкодав...
На карте селения не было, но, по словам Рейтамиры, называлось оно Четыре Дуба. Поразмыслив о названии, Волкодав решил про себя, что это скорее всего был погост. Какой-нибудь конис прежних времен объезжал свои земли, совершая полюдье, да и облюбовал ровное поле под крутым холмом с четырьмя древними дубами на вершине, надумал впредь здесь останавливаться, гостить. Доброе место в самый раз годилось беседовать со старейшинами родов, подносящими ежегодные приношения, решать тяжбы, призывать Богов и творить праведный суд, как всегда делает вождь.
Волкодав стал слушать дальше и скоро убедился, что не ошибся. Четыре Дуба действительно были погостом. В большом, богатом селении имелись целых два постоялых двора для купцов, приезжавших на ярмарку. Назывались те дворы без особых затей: один "Ближний", другой "Дальний", считая, естественно, от Кондара. Был и дом, в котором жил наместник государя кониса. Не было только одного: укрепленного городка и воинской силы, как водится в приграничных погостах. Тихие, видать, были места.
- А ты ездила сюда, Рейтамира? - спросил Эврих. Они с Волкодавом несли самодельные носилки со спящим мальчиком и Мышом, уютно обосновавшимся у него на животе. Время от времени Иннори просыпался и, слабо улыбаясь, дразнил его пальцем. Зверек в притворной ярости топорщил черную гривку, со страшным криком бросался за пальцем и хватал его зубастой ощеренной пастью. Он легко мог оттяпать палец не то что мальчишке - даже взрослому человеку, но игру понимал. Иннори высвобождал палец из осторожного захвата клыков, изогнутых и острых, как иглы для починки ковров. Улыбался, доверчиво гладил свирепого маленького птицелова, оглядывался кругом... и опять засыпал.
Сигина и Рейтамира время от времени сменяли то одного, то другого мужчину, берясь вдвоем за ручки носилок. В ногах у Иннори лежал кожаный бурдючок с горячей водой. Когда вода остывала, устраивали привал, разводили костер и подогревали воду, перелив ее в котелок. Ноги Иннори почему-то не воспалялись и не вызывали губительной лихорадки, которой очень опасался аррант. Ученый лекарь не мог понять, что же сдерживало неизбежное в таких случаях воспаление, и про себя неустанно благодарил Богов Небесной Горы. Иных объяснений, кроме вмешательства какой-то очень могущественной и очень благой Силы, найти было невозможно.
- Я была в Четырех Дубах... два года назад, когда мой приемный батюшка ездил на ярмарку... - ответила Эвриху Рейтамира.
От Волкодава не укрылось, что, помянув своего воспитателя, она не добавила обычного благословения и не призвала согреть его Священный Огонь. Венн шел впереди и не мог видеть женщину, но хорошо представлял. Особенно густые каштановые, с золотым отблеском, волосы. Скинув намет немилого супружества, Рейтамира убрала волосы так, как это делали нарлакские девушки и безмужние женщины, чающие нового сватовства. Она тщательно расчесала длинные пряди, отбросила их за спину и оставила почти свободными, сплетя в косу лишь по концам. Волкодаву нравилась такая прическа. Радость взглянуть, как скользят по плечам переливчатые волны, похожие на тяжелый шелковый плащ. Так и хочется погладить, приласкать их ладонью. Косы веннских девушек были, конечно, лучше. Но и нарлаки знали толк в девичьей красоте.
- Чем же торговал твой почтенный приемный отец? - спросил Эврих.
- Он мельник, - ответила Рейтамира. - У него мельница на Березовом ручье. Он покупал корову. И еще украшения дочерям. А я за ними присматривала, пока не подросли...
Первые дни после бегства из деревни Рейтамира все больше отмалчивалась, не смела сказать лишнего слова своим неожиданным заступникам и лишь робко пыталась им услужить. Только с Сигиной она оживала, даже смеялась. Когда однажды она запела, выяснилось, что у нее редкостный, замечательный голос. И память, хранящая множество старинных баллад. Иннори слушал с горящими глазами, забывая о своих несчастных ногах. Эврих, которому молодая женщина явно очень понравилась, все пытался ее разговорить, и дело постепенно шло на лад. Зато с Волкодавом она за все время не сказала двух слов. Попросту не поднимала перед ним глаз. Венн знал, почему. Рейтамира достаточно видела сперва в деревне, а потом и на пустоши. Она помнила, что он заставил считаться с собой четверых привычных к дракам мужчин, конных и при оружии. А потом играючи задал очень жестокую трепку ее мужу, Летмалу. Чью безжалостную силу она слишком хорошо знала... Как не бояться такого страшного человека?
Венну было обидно. Летмал Летмалом, но с чего бы женщине бояться его?.. К тому же он хотел вызнать у нее, кто такой Сонмор. Он подговорил Эвриха спросить, но оказалось, что о Сонморе Рейтамира имела самое смутное представление. Жалко.
Волкодав стал думать над ее последними словами. Про мельника, который покупал украшения родным дочерям, а приемную, как не нужна стала ухаживать за малыми, мигом сбыл с рук. Умницу и красавицу - за остолопа, которому простительно было не нажить ума, но вот совести...
Чего еще ждать от мельника. Мельники, они, по глубокому убеждению венна, были все таковы.
- Рейтамира! - обратился к молодой женщине проснувшийся Иннори. - Расскажи что-нибудь!
- Глухими ночами, когда не видно звезд, а в траве сиротливо шуршит ветер, эту легенду шепотом передают у пастушеских костров... - с готовностью начала Рейтамира. - Моряки же, уходящие в плавание, творят охранительные знаки и каются в малейшем грехе, стоит им только вспомнить о Всаднике... Это сказание про человека, который воззвал к Богам и молился о мести... И Боги сделали то, о чем он Их попросил!
- Где это было? - спросил Иннори.
- Это было так давно, что люди даже и не помнят, где именно. Редко вспоминают теперь эту легенду, ибо Всадник порою неузнанным ходит среди людей и появляется там, где о нем говорят...
- Ага! - сказал Эврих. - Так вот что означает этот странный символ возле берегов Шо-Ситайна!.. Принято считать, что он соответствует излюбленному занятию жителей, но я спрашивал себя, с какой стати рисовать лошадь посреди моря?.. Рейтамира, ты сможешь потом повторить все подробно, чтобы я записал твой рассказ?
Она кивнула. И негромко начала петь:
Была любимая,
Горел очаг...
Теперь зови меня
Несущим мрак!
Чужою паруса растаял след...
С тех пор я больше не считал не месяцев, ни лет.
Была любимая
И звезд лучи.
Теперь зови меня
Скалой в ночи!
Я просыпаюсь в шторм, и вновь вперед
По гребням исполинских волн мой конь меня несет...
Была любимая
И свет небес.
Теперь зови меня
Творящим месть!
Со мною встретившись, уйдешь на дно,
И кто там ждет тебя на берегу - мне все равно.
Была любимая
И степь весной.
Теперь зови меня
Кошмарным сном!
Дробится палуба и киль трещит -
Проклятье не поможет и мольба не защитит...
Была любимая
И снег в горах.
Теперь зови меня
Дарящим страх!
Поставит выплывший на карте знак -
Меня там больше нет: я ускакал назад во мрак.
Была любимая,
И смех, и грусть.
Теперь зови меня -
Не отзовусь!
Пока чиста морских небес лазурь,
Я сплю и вижу прошлое во сне - до новых бурь...
Завидная судьба, подумал Волкодав. Охранять свои родные места!.. Ради этого и камнем не жалко стать... Еще он решил, что надо будет непременно купить девочке лютню, а Эврих вздрогнул: ему вдруг послышался из-за деревьев тяжелый топот копыт...
Как будто венну было мало забот с Канаоновым младшим братишкой, напротив крайнего дома погоста прямо посередине большака, уже ставшего улицей, обнаружился конский след. Ну нет бы прохожим людям его затоптать, истереть в дорожной пыли! Или самому Волкодаву отвлечься, посмотреть куда-нибудь в сторону, не заметить его!.. Так нет же. Не истребили, не затоптали, и венн, повинуясь привычке, не раз спасавшей ему жизнь, этот след заметил. А заметив, узнал. След крупного жеребца боевой сегванской породы. Немного хромавшего на правую переднюю ногу после того, как довелось выносить седока из взбесившейся Ренны...
Волкодав вздохнул, начал присматриваться уже намеренно и немало порадовался, обнаружив, что следы не свернули в первый постоялый двор (это был "Дальний"), а потянулись дальше через селение - ко второму. Ворота, как обычно в таких заведениях, стояли гостеприимно распахнутыми. Двое мужчин и две женщины вошли внутрь, и работники, заметив носилки, сейчас же поспешили навстречу.
- Я - странствующий ученый из благословенной Аррантиады, - представился Эврих вышедшему хозяину. - Это мои спутники. А на носилках - мальчик из свиты благородного вельможи, именуемого Альпином из Кондара. Его ранило во время наводнения на реке.
Хозяин был родом южный нарлак, неведомо каким ветром занесенный в эти северные места. Южных уроженцев легко было узнать по светлым волосам, прямым, как солома. Волкодав рассудил, что с юга, возможно, происходил не сам хозяин двора, а какие-нибудь его прадедушки и прабабушки. У тамошнего народа была сильная кровь. Жили ведь бок о бок с чернявыми смуглыми халисунцами и вовсю рожали общих детей. Хоть тресни, сплошь белобрысых.
Между тем белесые брови хозяина успокоенно разошлись от переносицы в стороны. Одно дело - заразный больной, совсем другое - раненый. Да еще из свиты важного господина, наследника самого кониса! Немалая честь. Постояльцев во дворе было мало, и он, радуясь, сам повел новоприбывших показывать хоромы. Всход наверх, в комнаты для гостей, оказался винтовым и, как обычно в Нарлаке, донельзя узким. Пришлось опустить носилки на пол, и Волкодав осторожно поднял Иннори на руки. Мальчик опять спал, вернее, плавал в блаженном забытьи, в которое, спасая от страданий, погружал его Эврих. Когда венн понес его по узкой лесенке вверх, мальчик, не открывая глаз, обнял его за шею и погладил по распоротой шрамом щеке.
- Канаон... - выговорил маленький вышивальщик и улыбнулся во сне.
Волкодав про себя подозревал, что нарлаки приходились дальними родственниками вельхам. Иначе откуда бы это обыкновение селить тьму народа в одной большой комнате и стопочкой складывать у входа обширные тканые занавеси: вам, гости желанные, обитать, вы и разгораживайте, как вам удобно. Венны жили гораздо мудрей. В некоторых родах тоже не строили отдельного жилья каждой малой семье, помещались все вместе в большом общинном дому. Но некоторую часть этого дома всегда делили на комнатки по числу мужатых женщин. И стариков, желавших покоя. И это было правильно и хорошо. А здесь - тьфу! Срамота. Одно слово, беззаконный народ.
Когда устроились, Эврих запустил руку в денежный кошелек и отправился к стряпухам - промышлять обед на всех пятерых. Волкодав не стал дожидаться еды.
- Пройдусь, - коротко пояснил он женщинам. Рейтамира только робко кивнула, Сигина же, как ему показалось, посмотрела на него хитровато и проницательно. Можно подумать, Сумасшедшая опять насквозь видела все его тайные намерения. И одобряла их. Странно.
Он ведь никому не говорил о следах, замеченных на дороге. А что про них говорить. Еще окажется, что конь, оставивший след, принадлежал вовсе даже не Сенгару. Или Сенгару, но тот уже покинул погост. Всяко незачем попусту болтать языком.
"Ближний" постоялый двор очень напоминал "Дальний", а с ним и все остальные, сколько их Волкодав в разное время видел в Нарлаке. Как раз когда он миновал ворота, в конюшне звонко заржала лошадь. Голос так напомнил Серка, оставшегося скучать в Беловодье, что екнуло сердце. Венн мысленно кивнул головой. Конь был здесь. Значит, и хозяин должен отыскаться поблизости. Он пересек двор, поднялся на крылечко и отвел рукой сетчатую занавеску, призванную не допускать мух.
После залитого ярким солнцем двора в общей комнате ему показалось темновато, впрочем, глаза быстро освоились. Самая обычная комната. С камином в дальней стене. Нехорошо так думать об очаге, но Волкодав полагал камин дурацким устройством, ненасытно пожиравшим дрова. Такие служат не для тепла, только для любования пламенем. Ну там, разогреть или приготовить жаркое прямо на глазах у привередливого постояльца... Еще здесь были запахи, какие всегда витают в подобных местах ранним днем, пока не собрались гости. Это вечером воздух здесь станет таким, что станет возможно макать в него, точно в душистый острый соус, лепешку. Покамест пахло пивом, разлитым где-то в углу да так и не вытертым нерадивым работником, с кухни веяло мылом, которым намывали котлы, и вчерашним жиром, сгоревшим на сковороде.
По мнению венна, сидеть здесь, в четырех стенах, в душной полутьме, стал бы только тот, кому почему-либо опротивел свежий солнечный полдень, праздновавший снаружи. Таких действительно набралось всего три человека. Двое явно были местные уроженцы, давно и прочно забывшие об иных радостях, кроме выпивки. Они сидели друг против друга в конце длинного стола, вяло двигая туда-сюда по скобленым доскам щербатые глиняные кружки, и наливались слабеньким (судя по запаху) яблочным вином, вполголоса переговариваясь.
Третий...
- Чем позволишь услужить тебе, доблестный венн? - спросил из-за стойки хозяин. Волкодав несколько удивился, подумав, так ли часто забирались сюда его соплеменники, чтобы этот нарлак наловчился их узнавать. Но вслух спрашивать, конечно, не стал. Гостиные дворы, они на то и гостиные, чтобы останавливались в них самые разные люди. Мало ли, вдруг когда и встретился венн...
Хозяину между тем вошедший совсем не понравился. И вовсе не потому, что вперся в дом босиком, а на плече у него сидела, озираясь по сторонам, крупная летучая мышь. Да пусть его хоть жабу за пазухой таскает, если охота. Дело было в другом. Рослый, жилистый парень, где-то заработавший полголовы седых волос, ох и напоминал молчаливого пса, уверенно бегущего по свежему следу. Перебитый нос, хищные глаза и меч, висящий за спиной явно не красоты для... явился... ловец беглых рабов, наемный убийца или еще что похуже?.. Ну зачем приводят Боги таких людей в тихий, приличный дом, пользующийся заслуженной славой? Хватит уже и одного, который...
Венн между тем полностью оправдал хозяйские ожидания. Он подошел к стойке и положил на нее руки, и хозяин увидел у него на запястьях широкие рубцы, какие бывают только от кандалов. Летучая мышь тут же соскочила на стойку и прожорливо потянулась к блюду с солеными ржаными сухариками, прикрытыми от мух вышитым полотенцем. Венн сгреб лакомку и водворил на плечо. Голос у него оказался низкий и сипловатый:
- Спасибо, почтенный, да не погаснет Священный Огонь в твоем очаге. Я здесь мимоходом и не ради угощения. Я хотел бы только увидеть одного человека, который, как мне кажется, у тебя остановился.
Хозяин тоскливо подумал, а не пора ли истошно звать здоровенных работников, весело болтавших на кухне с молодыми стряпухами. Человека он, видите ли, разыскивает. Ясное дело, зачем. И дела ему нету, что вступившего под кров хранит древняя Правда. Хозяин погибни, а гостя в дому обидеть не дай, иначе останется самому в землю зарыться... Потом нарлак посмотрел на венна еще раз и решил, что, пока дело не дошло до самой последней крайности, работников звать не стоит. Ой не стоит.
- Если ты, - сказал он, прокашлявшись, - разыскиваешь юношу своего племени, так его здесь уже нет. Он уехал шесть дней назад, и куда он подался, про то я не ведаю. Может быть, Гарнал Пегая Грива сумеет тебе рассказать о нем лучше меня? Твой соплеменник купил у него лошадь. Он...
Венн покачал головой. Потом усмехнулся. Переднего зуба у него не хватало, так что усмешка вышла весьма неприятная.
- Нет, почтенный. Насколько я вижу, мой человек пьет пиво вон там. в дальнем углу. Я еще не совсем уверен, он это или нет. Но если он, ты не думай худого. Тебе не придется защищать своего гостя. Под твоим кровом я с ним только поговорю.
Позже Волкодав станет жестоко корить себя: и почему не расспросил хозяина о соплеменнике?.. Нарлак, в свою очередь, даже обрадовался, выяснив наконец намерения посетителя. Парень, которого имел в виду венн, жил у него вот уже третий день, очень неохотно расплачивался и все время пил в мрачном одиночестве, даже не высовываясь на улицу. Если хозяин двора еще не разучился понимать в людях, крепкий малый оказался на жизненном распутье и мучительно решал, как же теперь быть.
Вот пускай этот венн и помогает ему разобраться. Только пускай для начала выйдут вон со двора.
Волкодав тем временем уже подходил к угловому столу, где заливал неведомое хозяину (а ему - вполне известное) горе огромного роста молодой воин с пышным ворохом черных кудрей, давно позабывших о гребешке. При бедре у парня висел длинный меч. Привычка телохранителя, отметил про себя венн. Да и на Канаона в самом деле похож...
- Ты ли Сенгар, воин из свиты благородного Альпина? - сказал он человеку, которому, по его нерушимому убеждению, следовало бы отрубить сперва ноги, потом руки, а после и голову. И все побросать на дно нужника.
Нарлак вскинул голову. То ли он еще не успел достаточно выпить, то ли хмель вообще с трудом его брал - во всяком случае, он был почти совсем трезв.
- А ты кто таков, меченая рожа, чтобы я тебе отвечал? - рявкнул он раздраженно, и венн понял, что не ошибся.
Он ответил ровным голосом:
- Если ты не Сенгар, мне дела до тебя нет.
- Да какое у тебя ко мне может быть дело, ты..! - побагровел Сенгар и полез из-за стола. На воре шапка горит, говорили в таких случаях венны. Мыш воинственно подобрался на плече и кровожадно зашипел. Однако его хозяин оставался спокоен, даже как-то устало вздохнул. Решив, что немедленного вмешательства, может быть, и не понадобится, зверек взлетел на потолочную балку: оттуда удобнее наблюдать. Наверху густыми хлопьями лежала годовалая копоть, но Мыш разогнал ее решительными взмахами крыльев, стряхнув вниз, на голову Сенгару и в его плошку с едой.
- Я, - сказал Волкодав, - хочу передать тебе привет от вышивальщика Иннори, сына купца Кавтина по прозвищу...
Нарлак не дал ему договорить, выплеснув прямо в лицо остатки вина из глиняной кружки. Венн отдернул голову и усмехнулся:
- Ты не только никудышный телохранитель, Сенгар, ты еще и невежа.
Сенгар издал бессвязное рычание, в котором ярость мешалась с отчаянием и страхом. Волкодав не особенно удивился, распознав этот страх. Мысли читать он так и не выучился, но творившееся в душе беглого охранника было ему очевидно. Бросить на смерть человека, которого клялся хранить, не щадя собственной жизни!.. Бывали преступления хуже, но не особенно много. Вот Сенгару и мерещилось, будто у него на лбу само собой возникло клеймо, которое в Нарлаке "возлагали" на лица осужденным преступникам. И каждый встречный-поперечный готов если не ткнуть пальцем в это клеймо, так оглянуться и просверлить взглядом спину: "Это Сенгар! ТОТ САМЫЙ!.."
Минует время, и он поймет, что легче было бы погибнуть в бешеных водах Ренны, чем остаться в живых и всю жизнь потом бегать от себя самого. Но пока он этого еще не понимал. Пока ему представлялось: убрать с дороги проклятого северянина, и станет все хорошо.
Он был опытным, хорошо натасканным воином. Он вскочил из-за стола одним быстрым движением, не отодвигая скамьи... и тотчас ударил Волкодава: сбоку ногой, чуть повыше щиколотки, особым мягким ударом, безошибочно прижимая к земле, и почти одновременно - в висок кулаком, добивая поверженного. Сделал он все это быстро. Железный кулак уже летел к цели, слегка поворачиваясь на лету, когда Сенгар понял, что... не дотянется! Как так?.. Этого не могло произойти. Но тем не менее произошло. Изумившись, он с разгону проскочил дальше вперед... чтобы увидеть ладонь с растопыренными пальцами, грозно возникшую перед лицом. Выручила воинская наука. Сенгар успел отшатнуться и заслониться левой рукой, спасая глаза. Ему недосуг стало думать еще и о правой, которую вроде как отвело в сторону и приподняло. Когда же он убрал левую ладонь от лица, оказалось, что венн подевался неизвестно куда. Сенгар захотел оглядеться, но не сумел. С его пальцами что-то произошло. Они превратились в боль. Сенгар не мог вырваться, ибо это значило бы оставить в лапе у венна три своих пальца, с корнем выдранные из кисти. Он не мог закричать, ибо покамест боль оставалась переносимой, а крик означал бы унижение. И еще Сенгар не мог двигаться дальше по своей собственной воле. Только туда, куда направлял его венн. А направлял он его к выходу на задний двор. Хозяин молча проводил глазами своего постояльца, из гневно- красного ставшего мучительно бледным. Венн держал слово. Гостю не чинился никакой телесный ущерб. Его не убивали оружием, не гвоздили кулаками и не связывали веревками. Они с венном об руку шагали к двери. А уж что там случится вне двора, не наша забота. Во все встревать, чего доброго голова заболит.
Беглый телохранитель семенил на цыпочках, чтобы хоть как-то утолить боль в скрученных пальцах. Волкодав протащил своего пленника через задний двор, потом за калитку: этим путем обыкновенно выносили помои. Мыш вылетел следом и устроился на плетне, на макушке одного из кольев, не занятого сушившимися горшками.
Если бы Иннори все-таки умер, Волкодав ни в коем случае не стал бы заговаривать с Сенгаром и тем безвозвратно лишать себя удовольствия утопить его в нужнике. Да. Вот уж что он проделал бы не моргнув глазом. И пусть бы говорили про него кому что охота, в том числе Мать Кендарат. Однако маленький вышивальщик, пусть и не без вмешательства Богов, но ведь выжил. И Эврих - лекарскому искусству которого Волкодав верил безоговорочно - клялся белизной Небесной Горы, будто не позволит ему даже остаться калекой. Ну там, будет немного хромать, великая важность для мастерового!.. И малыш любил Сенгара. Как старшего брата. Взахлеб рассказывал о нем своим спасителям, и чистые глаза прямо светились... (Видел бы он своего героя сейчас!..)
...Тогда-то, слушая Иннори, Волкодав впервые подумал о том, что уже убил одного человека, которого любил этот чужой ему мальчик. Он удивился собственному мягкосердечию, - вот уж нечасто с ним такое бывало! - но скрепя сердце решил про себя: поймав Сенгара, не станет его убивать. Нет, не станет. Просто позвонки ему сосчитает. Так, чтобы год пролежал. И до конца дней своих не забыл...
А вот теперь ему и бить Сенгара расхотелось. Он выпустил пальцы нарлака и сильно пихнул его ногой в бок, отшвырнув на несколько шагов прочь. Тот, падая, чуть не снес ненадежный плетень. Забренчали горшки, Мыш взмахнул крыльями и в оскорбление плюнул в невежу. Сенгар же, поднимаясь, сразу схватился за больную руку - и с несказанным удивлением обнаружил, что пальцы были целы и слушались.
- Эту куртку Иннори тебе расшивал? - угрюмо спросил Волкодав. Вместо ответа Сенгар выхватил меч, прыжком бросаясь вперед. Венн, впрочем, ожидал, что он именно так и поступит. Меч со свистом рассек пустой воздух: его уже не было там, куда пришелся удар. Проворный Сенгар заметил движение и направил опускавшийся меч вдогонку, по низкой дуге. Он хотел достать противника по ногам и непременно сделал бы это, останься тот на прежнем месте. Но не получилось. Волкодав уже держал его за шиворот и за вооруженную руку и тяжко одолевал искушение всадить локоть между лопаток, переламывая хребет. Он все же не поддался соблазну. Странно скособочась, Сенгар обежал венна кругом и улетел в ту же сторону, с которой напал. Да на лету еще кувырнулся через голову, чудом не потеряв меч. Места для падения ему не хватило. Со стоном колыхнулся, принимая удар тяжелого тела, провисший плетень, свалился наземь горшок. Мыш возмущенно закричал и, не вынеся безобразия, снялся с облюбованного места, перебираясь на засыхающую рябину.
- Ты глупец, - сказал Сенгару Волкодав. - Зачем ты полез в реку, если вода уже поднималась? Понадеялся на своего жеребца?.. А какой конь у мальчика, ты подумал?..
Сенгару его слова были хуже соли на раны. Волкодав посмотрел на него и убедился, что стал для могучего нарлака едва ли не воплощением случившегося несчастья. Сенгар окончательно понял, что шкуру-то спас, но вернуться к той жизни, какая прежде была, уже не сумеет. Тем более что мальчишка, оказывается, не погиб и убедительного вранья никак не получится... Теперь - только в бега...
А прежде еще хорошо бы отрубить длинноволосую башку проклятому венну, неизвестно откуда явившемуся загонять в угол и без того намозоленную душонку...
Вряд ли Сенгар внятно думал об этом. Он вообще не привык копаться в себе и своих поступках, доискиваясь причин. Что сделано, то сделано; пролитого все равно не поднимешь, так нечего и гадать, как бы все получилось, если бы да кабы. Сенгар просто вскочил и снова ринулся на Волкодава, замахиваясь мечом. Так, как будто стоило истребить его - и время вернется.
На сей раз венн скользнул вперед с другой стороны, прихватывая рукоять меча и Сенгарову правую кисть. Дальше... Что было дальше, беглый охранник так никогда и не смог впоследствии уразуметь. Его меч вдруг обрел собственную волю и, продолжая чертить сверкающую дугу, мало не резанул своего хозяина по коленям. Сенгар испуганно стиснул обвитый ремешками черен, пытаясь остановить, удержать... попробовал бы еще хватать ветер. И рад уцепиться, да не за что. А венн сделал еще движение, причем сделал спокойно и очень легко, без зубовного скрежета и натуги, - и Сенгар ахнул, отчаянно выгнувшись, силясь что-то предпринять руками, неловко заломленными над плечом, и с ужасом осознавая, что совершенно беспомощен. Пальцы и те разжимались сами собой, не в силах ничего удержать. Оставалось одно: быстренько упасть наземь и откатиться в сторонку, спасаясь от собственного клинка, вздумавшего переменить владельца. Сенгар так и поступил. Вернее сказать, попытался. Ибо, упав, немедля увидел над своим лицом блестящий кончик меча. Волкодав держал его, как копье, опирая плоской стороной о ладонь. Между прочим, нарлакские мечи, в отличие от веннских, делались остроконечными. Любо- дорого приколоть поверженного врага. Сенгар издал невнятный звук и застыл, отлично понимая, что спасения нет.
- Ну?.. Бей! - выговорил он затем. И сочно выругался, догадавшись, что сумасшедший венн с самого начала мог совершить над ним все, что только хотел. Зачем издевался?..
- Еще пачкаться!.. - хмыкнул Волкодав. - А теперь слушай, ты, посрамление своего рода. За то, что останешься жить, скажи спасибо Иннори. Он любит тебя и думает - ты герой. Уезжай прямо сейчас. Назовись другим именем, ублюдок, и не возвращайся в эту страну.
Он немного убрал меч, и Сенгар, приподнимаясь на колени, начал открывать рот. Волкодаву неохота было выслушивать ни оправданий, ни новых ругательств. И он добавил негромко, бесцветным будничным голосом:
- А слово скажешь, язык выдерну.
Рот у Сенгара захлопнулся сам собой. Поднявшись, нарлак стащил перевязь с ножнами (здесь любили богатые перевязи, носимые через плечо) и молча швырнул ее наземь, ибо видел, что венн отнюдь не собирался возвращать отобранный меч. Повернулся - и пошел обратно в калитку. Спина у него была деревянная.
А может, подумалось Волкодаву, вовсе и не стоило его прогонять? Может, надо было к Иннори его отвести, и пусть бы снова стерег? То-то мальчик обрадовался бы...
Сенгар, зная свой грех, вернее всякого пса начал бы охранять?.. Но кто поручится, что не наоборот?..
Ответа не было.


Когда восстанет род на род,
За преступление отмщая,
Попомнят люди черный год
И внукам кротость завещают.

Коль чести нет, пусть лютый страж •
Надежный страх - прочистит разум!
И потому обычай наш -
Платить за все. Сполна. И сразу!

...но все ж противится душа
И жалость гасит гнев наследный...
Убить легко. А воскрешать -
Сей светлый дар нам свыше не дан...

Окончен бой. Свершилась месть...
Но как на деле, не для виду,
Черту под прошлое подвесть,
Забыв про древнюю обиду?

Как станешь ты смотреть в глаза
И жить забор в забор с соседом,
Над кем всего лишь день назад
Хмельную праздновал победу?

Чтоб не тянулась эта нить,
Сплетаясь в саваны для гроба,
Быть может, лучше все простить?
И не отмщать? И жить без злобы?..

...попробуй это докажи
Тому, чей сын уже не встанет!
А те, кого оставил жить,
Тебя же вздернут на аркане...



6. Перегрызенный кнут


В Четырех Дубах путешественникам пришлось задержаться на несколько дней. Эврих, умница, вызвался посетить конисова наместника.
- Если Иннори в самом деле приближенный великого господина, - рассудил аррант, - уж верно, наместник рад будет помочь ему со всем возможным удобством добраться в Кондар!
Его усилия увенчались полным успехом. Наместник даже явился с небольшой свитой на постоялый двор - лично удостовериться в правдивости услышанного. Волкодав, скромно державшийся в сторонке (как подобает слуге и телохранителю), решил про себя, что в погосте, наверное, слишком давно совсем ничего не происходило. Ни воровства, ни поножовщины, ни, сохрани Боги, нападений разбойников. И даже знатный вельможа, объезжавший границу, миновал Четыре Дуба стороной. Что поделаешь, если со времени Последней войны ежегодный Объезд Границ совершался по другой стороне реки. То есть почти никаких хлопот, но зато и развлечений не густо. Иначе, пожалуй, сорвался бы самый важный в селении человек самолично проверять бредни чужеземного странствующего ученого!
Наместник был невысокий пожилой мужчина с необыкновенно пышной седеющей бородой и яркими зеленоватокарими проницательными глазами.
- Почтенный господин Рино! - обрадовался ему мальчик. К некоторому удивлению Волкодава, наместник только всплеснул руками и поспешил к юному вышивальщику. Слуги тотчас подставили скамеечку, и господин Рино сел рядом с ложем. Венн посмотрел на них, немного послушал разговор и понял, что удивлялся зря. Что ж тут странного, если наместник знал мальчика из свиты большого вельможи. Тем более раз государь Альпин мальчика этого выделял и ценил. Ну, а в том, что Рино отнесся к нему, как к собственному внуку, и вовсе ничего удивительного не было. Волкодав знал Иннори всего седмицу, и то успел полюбить...
- У меня есть три голубя, знающих путь на голубятню государя кониса, - гладя слабую руку мальчишки, говорил между тем наместник. - Я кормлю их на тот случай, если вдруг у нас произойдет нечто необыкновенное. Я сегодня же напишу письмо и выпущу самого проворного голубя. У него белый хвост и на крыльях белые перья. Не позже как завтра госпожа Гельвина и твой брат будут знать, что волноваться не следует, но хорошо бы поскорее приехать. Твой брат Кавтин снарядит повозку и скоро появится здесь, а ты тем временем еще немного окрепнешь, чтобы госпожа Гельвина поменьше плакала, когда увидит тебя... Я велю перенести тебя ко мне в дом. Там тебе будет лучше, чем здесь.
- Тут мои друзья, господин Рино, - воспротивился было Иннори. - Я так люблю их. Они заботятся обо мне...
- Они никуда не уедут и станут каждый день к тебе приходить, - ответил наместник. И улыбнулся: - Ты лучше меня пожалей. Твой брат, а про государя Альпина я и вовсе не говорю... они же голову мне, старому, оторвут, как узнают, что я оставил тебя лежать в гостином дворе!
Волкодаву в Нарлаке не нравилось никогда. По правде говоря, ему вообще мало где нравилось, кроме родных лесов. Но из всех беззаконных и неправедных краев, куда заносила его судьба, Нарлак был едва ли не наихудшим. В Кондаре, правда, венн еще не бывал, но город, выстроенный из камня, уже по одной этой причине любви не заслуживал. Не дело жить человеку, взгромоздив у себя над головой камни. Волкодав прекрасно помнил, как залечивал раны в крепости Стража Северных Врат страны Велимор. Ночи не проходило без страшных снов. он вновь видел себя в каторжных подземельях. А что снилось людям, которые годами ложились спать под каменным кровом?.. Жутко даже представить!
А еще нарлаки, по мнению венна, совершенно не умели готовить еду. Здесь почти не знали ни ухи, ни щей, ни похлебки. Стряпали одно жаркое, а то вовсе клали сыр или мясо на хлеб - и называли подобное непотребство "обедом". А чтобы принял живот, запивали чем Боги пошлют. Люди побогаче - легким яблочным вином, простой народ - всего чаще пивом. Нарлакского горького пива Волкодав, кстати, терпеть не мог. Да и хлеб в здешних местах печь совсем разучились. В жар сажали как пышки, а вынимали как крышки. Нутром своим напоминавшие глину с опилками. Сущее оскорбление. Пока теплые, еще как-то сжуешь, остынут - хоть гвозди заколачивай. Бестолковый народ. Другое дело, Волкодава, несколько лет тому назад почитавшего за великое лакомство сырых крыс, дурной едой напугать было трудно. Ешь, что дают тебе, да поблагодарить не забудь.
Дня через четыре после того, как наместник отослал голубя, Сумасшедшая Сигина разыскала Волкодава на крылечке и с таинственным видом позвала его в дом. Ему, по правде говоря, идти не хотелось. Местная детвора почему-то облюбовала "Дальний" двор для своих игр, и, сколько ни гоняли ее, собиралась здесь едва ли не третье поколение подряд. Ребятня играла в дорожки. Для этого в пыли вывели очень сложную запутанную линию со множеством пересечений и крутых поворотов. Мальчик, расчертивший двор, слыл самым умным в погосте. Теперь и он и все остальные в очередь носились по "дорожке", мелькая босыми пятками из- под рубашонок, а остальные мерно хлопали в ладоши и хором считали:
- Двадцать пять! Двадцать шесть! Двадцать семь!.. Требовалось завершить путь как можно скорее и притом ни разу не ошибиться. Людская молва гласила, будто из лучших игроков получались справные воины. Воинами хотели быть все, даже некоторые девчонки. Волкодав и сам когда- то пребывал в убеждении: что за мужчина, если не защитник, не воин!.. Потом пообтерся в жизни, начал коечто понимать...
Мыш задорно метался туда и сюда, полагая себя равноправным, участником детской забавы. В самый первый раз ребятишки изумленно разинули щербатые рты, когда в их игру встряла черная крылатая тварь. Минуло несколько дней, и они стали обращать на Мыша не больше внимания, чем на двух щенков, бегавших по "дорожкам" следом за своими маленькими хозяевами. К тому же, в отличие от щенков, он не усаживался чесаться или ловить блох прямо посреди начертанных линий. И, уж конечно, не имел скверной привычки задирать лапку в самых неподходящих местах...
- Сынок, поди-ка сюда! - окликнула Сигина. Волкодав поднялся, поправляя за спиной Солнечный Пламень. Он не оставлял меча в комнате: постоялый двор в чужой стране, да еще такой, как Нарлак, - не то место, где простительно забывать осторожность. Мыш остался безобразничать во дворе. Волкодав же пошел в дом, продолжая думать о детях и о том, как, бывало, играли и носились они с братьями и сестренками. А ведь все были детьми, подумалось ему вдруг. Добрыми и смешными детьми. Все. И даже сегванский куне Винитарий, впоследствии прозванный Людоедом. И мало кто рос уж совсем без любви. Как же получается, что...
Он шагнул через порог и сразу забыл все, о чем силился размышлять. Ибо ноздрей его коснулся благодатный запах, учуять который в Нарлаке было не проще, чем аромат цветущего сада где-нибудь на северных островах, среди вечного льда. Пахло щами.
Сигина указала рукой за стол, и Волкодав ошалело сел на скамью. Сумасшедшая скрылась за занавесью, перегораживавшей кухонную дверь, и скоро вернулась с хлебом и большой дымящейся миской. Только тут Волкодав удостоверился, что нюх его не подвел.
- Соскучился? - улыбнулась Сигина, торжественно ставя миску на стол. Хлебово белело сметаной, сверху густо плавала пряная зелень.
- А ты, госпожа..? - только и смог спросить Волкодав. Он не привык угощаться каким-нибудь лакомством в одиночестве, но Эврих, насколько ему было известно, варварскую кухню не жаловал. Сигина же... он так и не уяснил для себя, какое племя она называла родным. А спрашивать казалось невежливым.
- Ты ешь, ешь, - отмахнулась она. Села напротив и стала смотреть на него, подперев ладонью мягкую щеку. Волкодав чуть не вздрогнул, ему стало не по себе. Так на него до сих пор смотрела только мать. Так она могла бы выглядеть, если бы дожила до сего дня... Мама...
Сигина спугнула наваждение:
- Да ты отведай! Вдруг еще не понравится. Волкодав отведал. Щи были сварены не очень умело, но старательно и любовно. Кроме капусты, умудрившейся сохранно долежать до нового лета, венн распознал молодую крапиву, щавель и вообще почти все, что успело вырасти на здешних огородах. А также кругом. Волкодав ощутил, как возрадовался желудок. Он зачерпнул еще, взял хлеба и, прожевав, благодарно проговорил:
- Здесь не варят подобного, госпожа. Откуда ты узнала, что любит вкушать мой народ?..
Сигина ласково улыбнулась и, с видимым удовольствием глядя, как он ест, пояснила:
- Мои сыновья не могут вернуться ко мне насовсем, пока они врозь. Но это не значит, что они совсем не навещают меня. Иногда они приходят в мой дом... думают, глупенькие, будто я их не узнаю. Один из них побывал у меня дней за десять прежде тебя. В тот раз он был венном. Он-то и рассказал мне, как готовится похлебка из капусты и трав, которую вы называете щами.
УЖ не тот ли венн, которого видели в Четырех Дубах! - отметил себе Волкодав. Коли уж Сумасшедшая посчитала его за своего сына, парень, верно, не из самых дурных. Знать бы еще, чего ради он в одиночку таскается по чужедальней стране. Надо будет спросить, не разобрала ли, какого он рода. Хотя откуда ей... а впрочем, ведь распознала же во мне Серого Пса... Волкодав посмотрел в опустевшую миску. Подметать еду так жадно и поспешно не считалось приличным. Другое дело, щи, как любая очень добрая снедь, словно бы провалились мимо нутра, не причинив тяжести, лишь навеяв теплую благодать в животе. Выхлебал и не заметил, когда ложка по дну заскребла. Венн хотел извиниться, но Сигина, как любая хозяйка, только радовалась мгновенно исчезнувшему угощению.
- Я тебе еще принесу! - поднимаясь, сказала она. - Я много сварила. Целый горшок. Он тоже проворно поднялся:
- Не годится тебе ходить за мной, госпожа... Ей бы дом, подумал он неожиданно. Свой дом, настоящий. Уютный и теплый, не ту мерзкую развалюху. И настоящих, не выдуманных сыновей. Любимых чад... работников, заступников... Сигина улыбнулась:
- Мои сыновья однажды разыщут Друг друга и возвратятся ко мне. Тогда мы выстроим дом и станем в нем жить. Знаешь ли ты, какая радость для матери - смотреть на сыновей, собравшихся за столом?.. Эта радость меня еще ждет... а пока дай угостить тебя, как я привыкла.
Она взяла миску и вновь удалилась на кухню, а прежде того потрепала венна по волосам. Он остался сидеть, онемело чувствуя на себе ее руку. Краем уха он слушал, как возилась во дворе ребятня. Он заметил, что дети на некоторое время притихли, словно увидев незнакомых людей, потом возобновили игру. Ему смутно подумалось, уж не Кавтин ли приехал?.. И так же смутно он решил, что навряд ли. А хотя бы Кавтин!.. Сказанное и сделанное Сигиной было гораздо значительнее Канаонова братца. И вообще всего, что могло происходить снаружи.
Сумасшедшая отчего-то застряла на кухне. Волкодав почувствовал себя вовсе неловко и решил пойти посмотреть, но тут занавеска откинулась, и он увидел Сигину. Дюжий бородатый мужик крепко держал ее перед собой, приставив к шее женщины нож.
Волкодав одним движением вылетел из-за стола, перепрыгнув скамью...
- А ну, стой смирно! - рявкнул мужчина. Тогда-то, со второго взгляда и по голосу, венн признал его. Это был предводитель данщиков, обиравших приречную деревушку во славу какого-то Сонмора.
Делать нечего, Волкодав застыл, смиряя злую дрожь тела, изготовившегося для боя. Вот что бывает, если сыновья шляются неведомо где, подумал он с отвращением. Когда требовалось, он бывал быстр. Стой Сонморов человек на три шага ближе, он уже катался бы по полу, утратив нож вместе с рукой. Но разбойник был опытен и расчетлив. Волкодав знал, что не поспеет до него дотянуться. То есть, конечно, дотянется и убьет, но кабы тот прежде не чиркнул ножом... Даже в смертной судороге: и этого хватит...
- Ты за меня не бойся, сынок, - неожиданно сказала Сигина. - Не слушай его, он меня не убьет. Мои сыновья не позволят.
- Ты-то помолчи, клуша! - встряхнул ее предводитель. Волкодав не двинулся с места. Он услышал, как к нему осторожно подошли сзади, и разбойник злорадно оскалился: - Давайте-ка, свяжите его!
Между тем в общей комнате появились еще люди: их было уже не четверо, как в деревне, а никак не меньше десятка, и все с оружием. Несколько местных и заезжих мужчин, сидевших за столами и стоявших у стойки, при виде непорядка двинулись было с места. Блеск отточенного железа мигом их вразумил. Остался сидеть на своем месте старый горшечник, везший в Кондар небьющиеся кувшины и звонкие чаши из белоснежной глины, водившейся в одном-единственном месте, близ его дома. Мрачно замерли сыновья старика. И даже охотник, уложивший свои меха на повозку горшечника и за то взявшийся провожать его по лесам...
- Всем тихо сидеть, - ухмыляясь, приказал разбойный вожак. - Без нужды не тронем. А кто вынудит, не обессудь!
Вот потому, думал между тем Волкодав, я и не пустил Тилорна обратно через Врата. Да и Эвриху на самом-то деле не след бы высовываться сюда... Ох, Беловодье!.. Даже и меня по сторонам оглядываться отучило. УЖ что говорить про тех, кто там вырос!.. Но я, я-то хорош!.. На какой мякине попался...
Тут венн дал себе слово: останется жив - до конца дней своих не послушает человеколюбцев. Милосердцев всяких там. Вроде Матери Кендарат. Внял ее наставлению, не схлестнулся насмерть с четверыми в деревне... и вот награда. Как бы теперь повела себя жрица? На какую ошибку ему указала бы? Вовсе не надо было обижать данщиков у реки, а обидел, так пожинай?.. Волкодав свою оплошность видел разве в том, что на месте голов им не скрутил. Сейчас еще Сенгар припожалует... Которого он тоже имел глупость носом потыкать, а потом отпустить...
Кто-то торопливо свел его запястья и начал весьма умело опутывать прочной веревкой, похожей на струнную тетиву. И за то спасибо, что сразу не накинули на горло удавку. Волкодав напряг руки, стараясь оставить себе хоть какую надежду, но возившийся с веревкой оказался тоже не промах:
- Не балуй, ты!.. - И под ребра уперся кончик ножа. Эврих сидел наверху, в комнате. Он усердно писал-таки книгу обо всем увиденном в путешествии. Вот уже который день венн ожидал, чтобы ему наскучило это занятие, но арранту прилежания было не занимать. Сегодня он взялся усердно расспрашивать Рейтамиру, а та только рада была говорить. Стоя дурак дураком со связанными руками, Волкодав подумал об этих двоих, не зная, чего пожелать. Чтобы они выглянули в общую комнату? Или чтобы просидели в неведении, пока все не закончится и разбойники не уйдут?..
Ноги они ему связать не додумались, и Волкодав все поглядывал на вожака. Однако тот, не в пример самому венну, бдительности не терял. И ножа от горла Сумасшедшей Сигины не отводил.
- Пойду гляну наверху, - сказал один из разбойников, рослый усатый парень. Предводитель кивнул. Волкодав проводил взглядом двоих, ушедших по винтовой лесенке, и на душе потемнело. Их комната была самой первой по коридору (и оттого самой дешевой). А с Эвриха велика ли защита?..
Между тем на нем расстегнули ремень с ножнами, и алчные руки немедленно обнажили клинок. Грабители зацокали языками, любуясь сплетениями неповторимых солнц, бегущими от кончика до рукояти. Волкодав видел, какое искушение немедленно одолело главаря. Ему смерть захотелось самому испробовать меч, отобрав его у подручного (подручным, кстати, был тот молодой стрелок, охотник на кур). Но и Сигину было боязно выпускать, притом что двое с луками держали венна на прицеле... Знать, чуял нутром, что Волкодав и со связанными руками мог натворить дел... И нацеленными стрелами навряд ли смутился бы...
- Слышь, Тигилл, - обращаясь к предводителю, сказал вдруг пожилой седоусый разбойник. - Больно непростой меч у парня. Смотри... Не нарваться бы...
Волкодав сразу спросил себя, на кого они опасались нарваться. На знатного витязя? Воскресшего Жадобу? Или на кого-то еще?.. Молодой стрелок осторожно попробовал лезвие ногтем, восхищенно воздел порезанный палец, схватился за рукоять уже двумя руками - и с силой рубанул по столешнице. Солнечный Пламень, вряд ли обрадованный таким с собой обращением, яростно сверкнул в отсветах каминных углей. Вычертил свистящую дугу, глубоко вошел в вязкий падуб... и насмерть застрял. Стрелок начал дергать и раскачивать его, стремясь высвободить из разрубленной столешницы. Ничего не получалось: Божья Ладонь держала крепко. Вырваться из бессовестных рук и уязвить оскорбителя меч, к сожалению, не умел. Но что мог, то мог.
Отчаянно бранясь, стрелок пытался выдернуть упрямое лезвие, остальные хохотали, глядя на его усилия. Кто-то посоветовал загнать в трещину клинья. Другой предложил сходить за пилой.
Не до веселья было одному предводителю.
- Ты! - косясь на дверь, вновь окликнул он того, что связывал Волкодава. - Давай!
Венн напряженно ждал, что его сейчас пырнут в спину (ощутить близящийся удар и кувырком броситься через стол, ногой снося Тигиллу полчерепа - ибо все равно нечего будет терять...), но разбойник обошел его кругом, хищно усмехнулся - и одним движением раскроил на нем рубашку от шеи до пояса. Тогда Волкодав заметил у одного из Сонморовых людей в руках свернутый кнут и догадался, что именно было у них на уме. Главарь не забыл происшествия в деревушке. Он чувствовал себя униженным. И собирался причинить своему обидчику ответное унижение.
- Если заорешь, - кривясь в усмешке, сказал он Волкодаву, - мигом старухе глотку перехвачу.
Волкодав ничего ему не ответил. Этого человека, появись только такая возможность, он собирался убить. А посему и разговаривать с ним...
Тигилл был, кажется, не рад, что сам пожелал вывести Сигину. И меч не случилось первым попробовать, и кнутом поиграть... Он безошибочно видел, что пленника держал лишь нож у женского горла. И поди передай старуху подельникам. Какое передавать! Дрогни палец - и пожалеть о том не успеешь. К скамье привязать венна? Только удовольствие портить... Волкодав прислушивался, что делалось наверху. Там все было тихо.
Крепкий молодой парень, у которого с запястья свисал кнут, был одет в потертую черную безрукавку. Ни один нарлакский мужчина не показывался на люди иначе как в безрукавке, носимой, согласно обычаю, в память о кочевом прошлом народа. Для стариков и почтенных мужей их кроили из цельных, без разреза, овчин, молодежь в возрасте деяний носила кожаные, притом на голое тело. Наверное, затем, чтобы все могли видеть красивые мускулистые руки и широкую грудь, твердую, как две ясеневые доски. Кнут шевелился на полу толстой змеей, но в глазах парня решимости не было. Он выглядел не дураком подраться, помахать кулаками и даже ножом, но спускать шкуру со связанного... тут особый дар нужен, не каждого Темные Боги им наделяют. В деревне Волкодав этого молодца не видал.
- Заснул, Динкел? - рявкнул предводитель. - А ну, объясни ему наконец, кто такой Сонмор! Пусть поскачет!
Парень нахмурился и с видимой неохотой начал отводить руку назад, но седоусый придержал его за плечо:
- Постой...
Он пристально вглядывался в Волкодава.
- Что тебе еще, Морни!.. - рассвирепел главарь. - Знакомца признал?..
Все катилось не по задуманному. Он-то мыслил быстренько проскользнуть на постоялый двор - обобрать и избить не в меру наглого венна, а заодно дерзко позлить наместника Рино - и так же быстро удрать, а там ищи ветра в поле. Неожиданные препоны были совсем ни к чему.
- Посмотри на него, Тигилл, - внимательно хмурясь, проговорил Морни. - Клеймо видишь? Три зубца в круге? Помнишь ты, что это такое? Самоцветные горы!..
Теперь уже все уставились на Волкодава, и он знал, о чем они думали. В Самоцветные горы попадали не только безвинно, по злой • прихоти случая, подобно ему самому. Сколько матерых душегубов горько проклинало судьбу, пронесшую их мимо топора и петли! Ибо на рудник продавали - были бы телом выносливы да сильны! - отъявленных воров и убийц со всего света. Ибо какой же правитель станет казнить пойманного злодея, если на нем можно нажиться?.. Ну и откуда было знать Тигиллу и остальным, кто стоял перед ними? С клеймом каторжника и великолепным мечом, за который весь этот гостиный двор можно было купить на корню?.. А вдруг великий вор, перед коим сам Сонмор шапку станет ломать?.. Мало ли кого в свое время за хорошее подношение выпустили из неволи!..
- УМНЫЙ ты, Морни, - впервые подав голос, проворчал Волкодав. Наверху по-прежнему было тихо. Он даже начал надеяться, что еще можно разрешить дело миром...
...И за эту надежду был немедля наказан. Мало, видно, жизнь его вразумляла: рассчитывай на худшее, тогда, может, шкуру на плечах и удержишь!.. Если повезет, конечно...
Не повезло. Тигилл оказался из тех, кому, если что втемяшится, на пути лучше не становись. Чтобы проклятый венн вдругорядь вынудил перед собой отступить?.. Нет уж.
- Данкел!.. - громыхнул он и плотнее притиснул к шее Сигины острое лезвие. Они и так потратили времени гораздо больше, чем предполагалось. Давно уже скакали бы прочь на резвых конях, бросив венна дергаться на полу запоротым до полусмерти... Так его и растак - приходилось возиться. А кто виной? Свои молодцы.
Данкел пошевелил кнутом, тугая кожаная змея свернулась и развернулась. Парень неохотно встретился с Волкодавом глазами... И вдруг бросил кнут, покраснев, как девчонка, перед которой пьяный мужик скинул штаны.
- Сам пори! - зло сказал он Тигиллу. - Драться я двоих таких не боюсь. А связанного не буду!
Предводитель открыл рот, бешено багровея, и Волкодав опять ожил глупой надеждой: сейчас, чего доброго, позабудут о нем и возьмутся грызться друг с дружкой... Нет, судьба не судила. Кудрявый охотник на кур гибко нагнулся, подхватил кнут и немедля шарахнул им Волкодава. Граненый конец понесся в лицо... Таким, если по дереву, - щепки в стороны. Три-четыре удара, и конец человеку. Венн угадал намерение разбойника за полмига до того, как стала подниматься рука, извернулся и приник на колено, оберегая лицо, подставляя спину и плечи... ухищрение, известное опытным каторжникам. Он знал, как мысленно обратить свое тело в неуязвимую воду, мог погасить рукой головню и скатиться по лестнице, избежав синяков... Не помогло! Удар, почти промахнувшийся и настигший его далеко не в полную силу, разбудил слишком страшную память. Эта память разом смыла и воинские и все иные умения: от боли прекратилось дыхание и в глазах полыхнули багровые звезды, кожу на левой лопатке прожгло почти до кости, он почувствовал, как потекла кровь... Где-то рядом разверзлась пещера, поплыл дымный чад факелов, заметались под потолком крылатые тени... Душа с воем корчилась на липких камнях и умирала, съеживаясь в кровавый комок, уже не зная ни гордости, ни непокорства - совсем ничего, кроме бессловесного ужаса зверя, мучимого ни за что ни про что... Миг спустя морок развеялся. Волкодав заново обрел разум и слух и увидел, что скрученный ужасом зверь все же сделал то, что от него требовалось. Судорога тела бросила его на шаг ближе к Тигиллу.
Разбойники со всех сторон наблюдали за ним. Наблюдали, надобно сказать, очень по-разному.
- Ишь крепок!.. - сказал кто-то. - Молчит!
- Сейчас запоет, - сквозь зубы пообещал стрелок. Кнут свистнул и обрушился снова, но наваждение, изгнанное вернувшимся разумом, не повторилось, и теперь Волкодава заботило только одно: не разгадали бы его хитрость да не загнали пинком на прежнее место. А кнут, вычертивший по телу еще одну глубокую кровавую полосу, можно и потерпеть... Было б ради чего...
Он видел, как с каждым новым ударом вздрагивала Сигина, как слезы текли по добрым щекам. Он видел: Сонморовы люди, державшие его на прицеле, ослабили тетивы, так что стрелы уставились отточенными головками в пол. Волкодаву оставалось полшага до незримой границы, переступив которую, он взялся бы достать Тигилла, не повредив при этом Сигине...
Данкел вдруг перехватил руку с кнутом:
- Хватит!
Волкодав поднял голову.
- Сами говорили, он вам кровь не пускал! - поддержал приятеля Морни. - Хватит, Тигилл!
- Заткнись!.. - рявкнул тот. Кудрявый сбросил руку Данкела, в охотку готовя новый удар...
Только вот нанести этот удар ему не было суждено. Ибо на выручку Волкодаву подоспел нежданный спаситель.
Лохматая черная молния беззвучно ворвалась в узенькое окно, мелькнула в воздухе и с налету ударила стрелка в глаз!.. Тот едва успел заметить яростную зубастую пасть, внезапно выросшую перед лицом. Мышу некогда было вспоминать страшное и бояться кнута. На сгибе каждого крыла у него рос твердый загнутый коготь: зверек ловко цеплялся ими, лазая туда и сюда, а при нужде использовал как оружие. Мог сграбастать неосторожную птицу, а человеку - вышибить глаз. Не целиться больше стрелку, прижмуривая левое око!
Нутряное чутье вмиг сказало кудрявому: это навсегда. Этого не залечишь. Он уронил кнут, вскинул руки к лицу... и завизжал почти по- девичьи тонко, так, что на заднем дворе откликнулись гуси. Все невольно повернулись к нему. Кроме Волкодава. Венн, уже сбитый ударами на колени, взвился прямо с пола, точно спущенная пружина. Предельное усилие духа, порождающее дела, о которых потом долго рассказывают. Тигилл еще смотрел на залитую кровью щеку своего любимца-стрелка, от изумления как бы даже забыв про нож в кулаке... Ноги прыгнувшего венна разом хлестнули вперед и оплели его руку, ломая сустав. Могли бы сразу скрутить голову, но руку было важней. Нож взлетел из ладони, перевернулся и вошел в потолочную балку. Два тела вместе рухнули на пол, и у Тигилла хрустнули кости: Волкодав, падая, воткнул ему в грудь оба колена.
Он не успел ни о чем предупредить Сигину и был почти уверен, что напуганная женщина сейчас бросится его обнимать, попробует распутать веревки или сделает еще какую-нибудь глупость. К его немалому удивлению. Сумасшедшая проявила недюжинную смекалку. Когда поблизости начинают мелькать стрелы, кулаки и ножи, лучший совет далекому от драк человеку - падай и прячься. Сигина так и поступила. Ни дать ни взять поняла, что своими заботами только помешает ему. Избавившись от Тигилла, она опустилась на четвереньки и вмиг юркнула под стол, справедливо надеясь на заступу Божьей Ладони.
Очнуться от неожиданности и испуга налетчики не успели. Первым сорвался с места охотник - и прыгнул, как кот, на спину разбойнику, державшему в руках лук. Они свалились вдвоем, перевернув стол. Сыновья горшечника, дюжие, румяные молодцы, привыкшие размешивать глину, разом взмахнули пудовыми кулаками. Из-за занавески выглянула полнотелая молодая стряпуха и плеснула кому-то на штаны полный черпак кипятка...
Мыш, покружившись под потолком, осторожно пристроился на черенке Тигиллова ножа. Оттуда оказалось необыкновенно удобно наблюдать за сражением, и зверек задорно кричал, вертясь во все стороны и взмахивая крыльями, светящиеся глаза так и сверкали.
Опамятовавшись, разбойники дали отпор. Волкодав сшиб кого-то с ног и прыгнул к расколотому столу, в котором все еще торчал Солнечный Пламень. Широкоплечий Данкел упирался коленом в половинку доски, стараясь вытащить меч. Меч издевался над ним, упрямо не поддаваясь. Данкел обернулся встретить венна, и босая ступня Волкодава накрыла его лицо. Данкела унесло прочь: взлетели сбитые скамейки, от удара тяжелого тела о стену скрипнули бревна, а с потолка густо посыпалась копоть. Не теряя времени даром, Волкодав лег спиной на столешницу, нащупал торчавший клинок и мигом освободил себе руки. Позже он вспомнит, как Солнечный Пламень резал шерстинку, плывущую по воде, и задумается, почему же так вышло, что вместе с веревкой он не отсек себе нескольких пальцев и даже не оцарапался... И поблагодарит меч.
Однако пока ему было не до того. Волкодав схватил рукоять и приготовился выдирать клинок из вязкого дерева, но чуть не потерял равновесие: меч попросту вывалился наружу, оставшись в ладони. Венн кровожадно огляделся вокруг. Старый горшечник помогал подняться Сигине. Охотник вязал руки кому-то, извивавшемуся на полу. Окривевший стрелок бродил согнувшись и прижимал руки к лицу. Он натыкался на столы и скамейки, но вряд ли что замечал. Младший сын горшечника подскочил было к нему... презрительно махнул рукой и поспешил на помощь старшему брату, сосредоточенно тузившему рослого малого с широким туповатым лицом. Тот никак не мог вытащить из чехла топорик и отбивался луком с перерезанной тетивой. Тигилл лежал неподвижно. Морни взваливал на плечо оглушенного Данкела. Он заметил зверское лицо Волкодава и посмотрел на него едва ли не умоляюще. Он понимал, что венн достанет их самое большее вторым прыжком. И
благословен будет Священный Огонь, если он зарубит их сразу...
В это время сыновья горшечника сообща заломили своему противнику руки за спину. Подхватив за портки, могучие парни слегка нагнули верзилу вперед - и с размаху ринули его в дверь. Он кувырком вылетел вон, унося с собой давно не стиранную пеструю занавесь. Сквозь открывшийся проем Волкодав увидел нескольких всадников, скакавших рысцой через двор. У переднего разметались по плечам густые черные кудри. Рядом с лошадью, держась за стремя, бежал умный мальчик, лучше всех рисовавший "дорожки". Он что-то говорил всаднику и указывал рукой вперед, на дом, внутри которого уже затихало сражение. Кавтин! - сообразил Волкодав.
- Беги в заднюю дверь! - зарычал он на Морни. Тот живо вскинул себе на спину слабо стонущего Данкела и на тяжело подгибавшихся ногах устремился в дальний угол, где ждал спасительный выход. Волкодаву некогда было высматривать, что будет с ними дальше. Он достиг винтовой лестницы и взлетел по ней, прыгая через четыре ступеньки.
Дверь комнаты была приоткрыта и со скрипом ходила туда-сюда, колеблемая сквозняком... У Волкодава потемнело в глазах, а из горла вырвалось нечто, мало напоминавшее человеческое восклицание. Удар ноги едва не снес дверь с петель: распахнувшись, она с треском врезалась в стену, отскочила и заходила ходуном, жалобно дребезжа... Венн уже стоял посреди комнаты, держа меч наготове.
На полу валялись сорванные занавеси: не так давно здесь происходила борьба. Волкодав сразу увидел и Эвриха, и Рейтамиру. И обоих Сонморовых молодцов, что ходили "посмотреть наверху".
Один из них лежал под окном, связанный по рукам и ногам. Рейтамира, смертельно бледная от пережитого страха, стояла над ним, упирая ему между лопаток Эврихово короткое копьецо. Кто кого больше боялся, она или связанный, оставалось только гадать. На стене висели в ножнах оба меча: Сенгаров и Эвриха, но ими то ли не сообразили, то ли не успели воспользоваться. Сам ученый стоял на коленях посреди пола, угодив по обыкновению голым коленом прямо в лужицу разлитых чернил. При виде ворвавшегося Волкодава он вскинул голову, и тот увидел, что скулы у арранта были зеленые. Поодаль валялся нож. Эврих держал второго разбойника, прижатого к половицам приемом "воткнутое весло". Сколько ни учил Волкодав книгочея, этот прием ему еще плохо давался. А вот поди ж ты, пришло время - выручил. Одна беда, аррант никак не мог решиться убрать руки с локтя и запястья распластанной жертвы. Ибо не знал, что дальше делать с этим захватом. И потому оставался сам прикован к поверженному. Тот ерзал, глухо урча, и время от времени пытался вывернуться. Ничего не получалось. Рванувшись, пленник всякий раз взвывал и стукался лбом в пол. Но попыток не прекращал.
- Варвар, брат мой, во имя... - тряским голосом и чуть не со слезами начал аррант. При этом он на миг утратил бдительность. Сонморов человек тотчас приподнял плечо, ловко перекатился, рука нацелилась подхватить нож, который он все это время видел, но дотянуться не мог. Рейтамира ахнула и неумело замахнулась копьем. Волкодав шагнул вперед, пригвоздив ногой пальцы разбойника, уже коснувшиеся рукояти, и безжалостным пинком сломал ему локоть. Парень страшно закричал и выгнулся на полу, заскреб пятками, словно пытаясь уползти от боли в руке, по-прежнему пригвожденной.
Эврих уже собирал раскиданные пергаментные листы. Одни были порваны, другие залило чернилами.
- Сыновья меринов и блудниц!.. - ругался он по-аррантски. - Безграмотные скоты, не ведающие истинных ценностей!.. Мои записи!..
Волкодав молча смотрел на арранта. Венн тяжело дышал, по груди каплями стекал пот пополам с кровью. Живой, думалось ему. Живой. Ну, давай, еще разок назови меня варваром. Я не обижусь. Потому что ты живой. Ну, давай, съязви, скажи какую-нибудь пакость... Чтобы я знал, что у тебя вправду все хорошо...
Нагнувшись, он выдернул из ближайшей занавеси крепкий шнур и быстро связал корчившегося разбойника. Тот Даже не пытался сопротивляться. Он был куда как грозен и уверен в себе, покуда воевал против овец. Теперь было видно, что парню исполнилось хорошо если двадцать, по мальчишескому лицу катились слезы. Скидок на юность Волкодав не понимал никогда. Напакостил - отвечай.
Эврих снова поднял голову.
- Во имя наковальни, рухнувшей наземь и прищемившей... Кто мог так бесчеловечно... - ахнул он, разглядев наконец, в каком виде был венн. - Друг мой...
- Ну вот... - усмехнулся Волкодав. Губы сводило, говорил он с трудом, хотелось щериться и рычать. - А то все варваром...
Эврих хотел вскочить, но от долгого стояния на твердом полу колени совсем затекли, - аррант охнул и едва не упал, пришлось встать на четвереньки и постоять так, пока не прекратилось под кожей щекотное и мучительное колотье. Рейтамира набралась наконец решимости, покинула пленника, которого сторожила, и принесла лекарю его котомку.
- Ты садись, - выговорил Эврих. - Сейчас перевяжу... Вот таковы ученые люди, подумалось венну. Чуть отступила беда, за что сразу схватился? За свои книжки, конечно. Все остальное потом. Теперь вот взметался лечить, хотя сам знать не знает, что делается внизу. Может, за мной сейчас десять человек с топорами...
- Подожди ты, - сказал он Эвриху. - И так не помру... хуже бывало... Там Кавтин приехал, по-моему.
Солнечный свет, вливавшийся в распахнутое окно, казался ему нестерпимо, ослепительно ярким.
Эврих проявил неожиданную твердость:
- Вот Кавтин пускай и подождет. Садись, говорю! Волкодаву внезапно расхотелось с ним спорить, он подтянул ногой скамеечку и устало сел на нее, положив меч на колени. Эврих озабоченно оглядел его, привычными движениями растирая и встряхивая ладони. Волкодав знал, что означали эти движения.
- Придушу, - пообещал он негромко. Лечить себя волшебством он даже и в Беловодье дозволял одной Ниилит.
- Да ну тебя, - обиделся ученый. Но все же, вняв предупреждению, откупорил пузатую склянку, понюхал содержимое и накапал на чистую тряпочку, сетуя вслух: - Что за варварская добродетель - пренебрегать заботой о ранах!.. Я-то думал, уж это дремучее заблуждение ты давно перерос...
- На себя посмотри, умник, - буркнул в ответ Волкодав. - Когда ворон считать перестанешь? А если бы они сразу вошли?.. УЧИШЬ, учишь его... Дуракам счастье...
Эврих досадливо отмахнулся. Снадобье у него было не чета тому, которым Волкодава некогда с перепугу облил халисунский лекарь Иллад. Оно запирало кровь, не превращая исцеление в пытку.
- Как все-таки вышло, что тебя отхлестали кнутом? - уже спокойнее спросил аррант. И тут же возмутился: - Ты, варвар, что, совсем боли не чувствуешь? Ты понимаешь хоть, что у Иннори шелка на катушках не хватит спину тебе зашивать?..
В это время дверь вновь отворилась, распахнутая резким ударом, и Волкодав - откуда только силы взялись - мгновенно взлетел на ноги, хватая Солнечный Пламень. Эврих отскочил назад, ловя пузырек и пытаясь должным образом закупорить его, одновременно принимая боевую стойку кан-киро. Естественно, ни того, ни другого, ни третьего толком не получилось.
На пороге стоял стройный темноволосый юноша в дорогой блестящей кольчуге. Он держал в руках длинный нарлакский меч, темные волосы падали на широкие плечи. Над верхней губой и вдоль челюсти курчавился юношеский пух, но сильные запястья и жесткий, уверенный взгляд принадлежали настоящему воину.
- Здесь кричали!.. - сказал он, обшаривая комнату зоркими голубыми глазами. Позади виднелись озабоченные лица еще нескольких вооруженных людей. Слуги? Домашнее войско?..
Волкодав опустил меч и вновь сел на скамейку. Изорванная кожа на спине опять взбухла кровью. Эврих нахмурился и раскупорил пузырек.
- Привет тебе, благородный Кавтин, - проговорил венн негромко. Он успел решить про себя, что драться с этим человеком не станет. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Хотя тот, вполне вероятно, вскоре пожелает выяснить с ним отношения...
Кавтин между тем удостоверился, что его помощь не требовалась. Парень со сломанным локтем всхлипывал у стены, пытаясь устроить изувеченную руку как-нибудь так, чтобы боль стала терпимой. Его товарищ и вовсе не отваживался пошевелиться, чтобы Рейтамира с перепугу не проткнула копьем. Острый наконечник и так упирался ему в спину гораздо сильнее, чем требовалось. Кавтин вложил меч в ножны и позволил себе удивиться:
- Откуда ты знаешь меня, незнакомец? Прости, я не припоминаю тебя... - Повернулся к Эвриху и вежливо добавил: - Как, впрочем, и тебя, достойный аррант.
- Ты похож на своего младшего брата, Иннори, - сказал Волкодав. - И на старшего, Канаона...
- Наместник поселил Иннори у себя в доме, - торопливо вмешался Эврих. - Он много рассказывал нам о тебе. Ты уже видел его?
- Нет, там мать, - совсем по-мальчишески мотнул головой Кавтин. - Мы только подъехали, тут прибежал этот отрок и закричал, что здесь... Ну, я сразу... Значит, это вы спасли братишку на реке? - Эврих кивнул, и Кавтин улыбнулся: - Мне жаль, я подоспел слишком поздно и не смог оказать вам ответного благодеяния. Но, как бы то ни было, отныне вы - мои гости. Мой меч и моя честь порукою в том, что вы пребываете под моей защитой. О ком же мне молить Священный Огонь, благородные господа?..
- Я странствующий ученый, меня называют Собирателем Мудрости, - начал привычно излагать Эврих. - А это мой слуга и телохранитель, я зову его Зимо...
- Люди зовут меня Волкодавом, - глядя Кавтину в глаза, перебил венн.
Молодому нарлаку потребовалось некоторое время, чтобы полностью осознать смысл этих слов. Однако затем подвижное юношеское лицо словно окаменело, голубые глаза превратились в две морозные льдинки, и, если Волкодав еще понимал что-нибудь в людях, Кавтин успел горько пожалеть о поспешно произнесенной формуле гостеприимства. Но тут уж ничего поделать было нельзя. Сказанных слов назад не берут. Погоди! - усмехаясь про себя, мысленно утешил его Волкодав. Не всегда мы будем твоими гостями. Я в свое время одиннадцать лет ждал. Или за околицу выйди, там я.тебе уже не гость, ведь владения тут не твои...
Юный брат Канаона еще не выучился как следует прятать свои чувства! Он уже открывал рот - явно для того, чтобы во всеуслышание окатить Волкодава именно теми словами, что мысленно подсказывал ему венн, - но тут между вооруженными слугами решительно протолкалась Сигина. Средний сын купца был воспитан в строгости и не счел возможным продолжать ссору в присутствии "матери достойных мужей".
- Как хорошо ты сказал о моих сыновьях! - обрадовалась Сигина. - Достойные мужи! Это про них. Может быть, ты с ними знаком?..
- Прости, госпожа: не имел чести, •- поклонился Кавтин. И добавил ледяным голосом, глядя сквозь Эвриха: - Я хочу, чтобы вы двое сегодня же предстали перед моей почтенной матерью. Мы будем ждать вас в доме наместника.
Круто повернулся и вышел, и слуги прикрыли за ним дверь.
Эврих повернулся к венну и беспомощно развел руками. В одной руке у него была склянка, в другой - тряпочка.
- А еще говоришь, я болтун!..
- Он все равно дознался бы, - равнодушно сказал Волкодав.
- О чем? - удивилась Сигина, отбирая у Эвриха пузырек.
Венн ответил по-прежнему равнодушно:
- Когда-то давно я убил его брата.
- Это плохо, - занявшись его спиной, огорчилась женщина. - Братьев никогда нельзя убивать... Эврих достал другую тряпочку.
- Эй! - подал голос старший из пленников, тот, которого стерегла Рейтамира. - А с нами что будет?
Его сотоварищ ни о чем не спрашивал, только плакал от боли, содрогаясь всем телом. Завтрашний день его не слишком заботил. Ибо хуже, чем сейчас, быть уже не могло. Волкодав скривил губы. Он-то знал: еще как могло. И притом намного, намного...
- Что уставился? - спросил он пленника. И кивнул на Эвриха: - Вон твой хозяин. Он скрутил, ему и решать.
Таков был закон, соблюдавшийся, кажется, во всех известных ему странах. Пленник завозился на полу, стараясь встретиться глазами с аррантом.
- Захочет - в Самоцветные горы продаст, - с удовольствием предположил Волкодав. - А то стражникам государя кониса выдаст, пускай за разбой на кол посадят...
Сказал и почувствовал, как дернулась рука Эвриха, промывавшая кровавую полосу у него на плечах. Наверное, долго потом будет возмущаться жестокостями, которые только варварский ум и мог породить. Приплетет еще что-нибудь насчет некоторых грубых людей, которых собственные прошлые муки сделали нечувствительными к чужому страданию. Ну и пускай его.
- Ой посадят... - неожиданно подыграла Волкодаву Сигина. - Они такие. Только смотрят, как бы кого посадить...
Разбойник тоже задергался. Не иначе, вообразил себя повисшим на окровавленном мерзком колу. Потом стиснул зубы и проскрипел:
- Сонмор с вас живьем шкуры сдерет...
- Кто такой Сонмор? - в лоб спросил Волкодав.
- Конис правит в Кондаре днем, - был ответ. - А Сонмор - ночью! Вот кто он такой!..
Волкодав примерно это и предполагал, так что слова пленника его ничуть не смутили.
- Доберется до нас твой Сонмор или не доберется, - проговорил он лениво, - тебе-то разницы уже не будет. А на каторге с такими, как ты, молодыми, смазливыми, знаешь что делают?.. Не знаешь? Сейчас объясню...
Разбойник, видимо, и без объяснений вполне себе представлял. Он яростно рванулся, но освободиться не смог.
- Хватит! - возмутился Эврих. Он косился в окно. На постоялых дворах нередко приключались пожары, и потому окна делались широкими, как раз выбраться человеку. А чтобы эти самые окна не становились удобными лазейками для воров, хитроумные плотники придумали для них особые ставни, крепко запиравшиеся изнутри. Посередине ставня делалась маленькая отдушина, перекрытая деревянной задвижкой.
Когда ворвались грабители, Эврих что-то записывал со слов Рейтамиры, и ради солнечного света окно было распахнуто настежь.
- Вот что, - приговорил ученый. - Не нужны вы мне!.. Вон окно - катитесь на все четыре стороны. Развяжи их, Рейтамира!..
Молодой женщине было страшновато. Она подошла сперва к молодому, страдавшему от боли в руке. Жало копья было остро отточено с обеих сторон, и Рейтамира принялась пилить им веревку.
- Погоди... - поднялся Волкодав. - Кошелек свой он пускай здесь оставит... И тот второй тоже...
Пещера. Дымный чад факелов. Крылатые тени, мечущиеся под потолком....
Три десятка, не меньше, крепких рабов волокут подземным коридором деревянные салазки, и на них - неподъемную тяжесть: две блестящие металлические плиты. Если присмотреться, можно понять, что на салазках покоятся тщательно подогнанные друг к дружке створки дверей, снабженные хитроумным и очень прочным замком.
Еще двое невольников пытаются вжаться в шершавый камень стены, чтобы не попасть под ноги тянущим поклажу рабам и тем более - под дымящиеся полозья. Один из двоих - согбенный пожилой халисунец, второй - рослый, костлявый молодой венн. Оба рады были бы совсем убраться с дороги, но не могут сдвинуться с места. венна держит короткая цепь, приклепанная к ошейнику: ничего не боящегося и очень сильного парня по справедливости считают опасным. На халисунце нет даже обычных для каторжника кандалов, но и без них он передвигается с немалым трудом. Вместо ступней у него обрубки, замотанные тряпьем, на правой руке не хватает двух пальцев. Сперва он не на шутку побаивался свирепого напарника, сутками не произносящего ни слова. Боязнь кончилась сразу и навсегда, когда их повели на новое место, и он приготовился было привычно ползти на карачках, и вот тут-то венн по-прежнему молча поднял его на руки и понес...
Скрежет полозьев, крики надсмотрщиков и хлопанье длинных кнутов удаляются по коридору, растворяясь в пятнах мутного света. Калека удобнее устраивается возле стены, венн садится на корточки.
"В нижние уровни потащили, - кашляя, говорит халисунец. Серый Пес вопросительно смотрит на него, и он усмехается: - Я тебе не рассказывал, как потерял ноги?..
Венн отрицательно качает головой. Вытащив из-за камня недавно пойманную крысу, он принимается потрошить добычу и очищать ее от шкуры, готовя роскошную трапезу.
"Два года назад мы работали там, внизу, - наблюдая за работой товарища и временами сглатывая слюну, начинает халисунец. Только разговорами он и может его отблагодарить. - Ты слышал, небось, что, чем дальше вниз, тем жилы богачей Люди не врут, это действительно так. Я сам видел. Только вот нехорошо там, внизу. Нечисто. думаешь небось. Подземный Огонь снизу жарит, оттого и мерещится? Как бы не так! Огради нас Лунное Небо, но, видят Боги, докопались мы до самой дыры на тот свет. Там мечи выскакивают из-под земли, вот что я тебе скажу!"
"Мечи? - сипло подает голос венн. Железные пальцы между тем делят ободранную тушку пополам вдоль хребта. - Что ж ты ни одного не припрятал?"
"А ты туда напросись, я посмотрю, как у тебя получится! - вскидывается халисунец. Потом, остывая, ворчит: - Нет, парень. Изумруды там и правда по пять пудов, только лучше совсем не видать их смертному человеку. Выломал я, помню, здоровый такой желвачище... и в нем кристалл драгоценный... его, говорят, Армаровы мастера целиком потом огранили... и как выломал, будто лопнуло что-то в скале. Задрожало все, и прошла по полу трещина. Узенькая, с волосок... Не устоял я, упал - и как раз ногами на трещину и угодил. Тут-то вот и ударил снизу тот меч! Я сначала ничего не почувствовал, ан смотрю - летят прочь мои ноги, а с ними вот такой кусок цепи!.. Начисто железо перерубило. И кровища сразу струей, увидел я этакое дело... цап ноги-то свои сдуру! Будто кто мне их обратно приставит... А они, ноги, по другую сторону меча, только разве ж я что соображал?.. Да и меч, сколько помню, вроде прозрачный был, не то отражалось в нем, как в зеркале, разве тут что поймешь... Ну, пальцы тоже прочь полетели, и что дальше было, я уж не помню. Ребята как-то выволокли... камешек. дивный я в другом кулаке держал, ведь так и не бросил... А с потолка, куда меч врезался, я потом слыхал, вода потекла. Должно быть, водяную жилу перерубило. Порядочный, говорят, забой пришлось закладывать... известкой замазывать... чуть потоп не случился, покуда остановили..."
Халисунец умолкает. двое невольников деловито жуют:
халисунец - остатками гнилых пеньков, венн - крепкими молодыми зубами, которых при всем старании ему никак не выбьют надсмотрщики. Сырое мясо кажется необыкновенно вкусным, жаль только, что крысы не вырастают с барана величиной. А вырастали бы - еще кто кем бы ужинал.
"Да, - вздыхает, обсасывая косточку, халисунец. - С той поры, как я слышал, и начали ставить внизу эти двери. Ловко придумали... Потому что всякий раз, как выскочит меч, вода тут же следом. Дверь-то можно мигом захлопнуть... И уж стучи в нее с той стороны, не стучи.., Так что повезло мне, парень. ноги мои до сих пор небось там где-то валяются... А я тут... пока еще.."
Досталось Волкодаву, конечно, далеко не так, как бывало на каторге, но все же порядком. Вспоротую кожу действительно пришлось зашивать. В других местах вполне хватило темной смолы, которую Эврих извлекал костяной лопаточкой из маленького глиняного горшочка. Смола жглась, Сигина с Рейтамирой утирали глаза. Волкодав раздраженно думал, что же с ними будет, если его или Эвриха ранят уже как следует. Была охота носами хлюпать из-за пустяков!.. Потом он подумал еще и решил: а может, если что случится, как раз никаких слез и не будет? Вот тогда-то поведут себя толково и с примерным спокойствием?.. Он такое тоже видал.
- Пойду, - натягивая чистую рубашку, сказал он молодому арранту.
Эврих твердо ответил:
- Я с тобой.
- Вы куда, деточки? - спросила Сумасшедшая.
- К госпоже Гельвине, - пояснил Эврих. - К матери мальчика.
- Зря идешь, - сказал ему Волкодав, пока спускались по лестнице. - Мало ли... Эврих ощетинился:
- Не зря! Его братец мне... тоже, знаешь ли, не чужой...
Волкодав хотел сказать, что все это так, но головы Эвриха Кавтин вряд ли все же потребует, а посему незачем ее и совать куда не след, да и женщин не годится бросать вовсе уж без заступы... То есть на спор и размолвку им попросту не хватило времени. Потому что они спустились вниз, в общую комнату.
Мертвого Тигилла уже не было видно возле стены: тело вытащили во двор. Не было и раненого стрелка. Его не стали даже вязать, и он куда-то убрел сам по себе. Позже Волкодав выяснил, что взятых в плен разбойников во здравом размышлении отпустили. О драке с ними никто не жалел - напали, святое дело оборониться, - но творить скорый суд над Сонморовыми людьми показалось все-таки страшновато. Хватит и Тигилла. Даже с лихвой. Одно утешение, что убил его перехожий человек, не с погоста...
...Люди в комнате стояли, сгрудившись в кружок, и что-то рассматривали на полу. Похоже, работники и постояльцы начали было поднимать опрокинутые столы и скамейки, но потом отвлеклись.
- А я тебе говорю: переест! - расслышал Волкодав уверенный голос охотника.
Младший сын горшечника запальчиво возразил:
- А вот не переест!
- На что спорим? - поинтересовался охотник.
- Не смей спорить, сын, - строго вмешался горшечник. - Это порок!
Откуда-то снизу, из-под ног, возмущенно заверещал Мыш, обступивший народ качнулся в стороны. Волкодав решил посмотреть, что происходило, и подошел ближе. Кто-то оглянулся на него, люди уважительно расступились. Венн посмотрел и сразу понял, что сильно поторопился, решив, будто его мохнатый приятель совсем позабыл про каторгу и удар кнута, разорвавший крыло. Зверек отлично все помнил. Он сидел на полу, вцепившись когтистыми лапками в кнутовище, и сосредоточенно отгрызал от него толстый плетеный ремень. Смех и разговоры людей злили его. Время от времени он поднимал голову и сердито кричал.
Волкодав опустился на корточки и негромко сказал повеннски:
- Спасибо, малыш.
Маленький летун сверкнул на него светящимися глазами, кашлянул, выплевывая попавший в горло кусок жесткой кожи, и снова принялся за дело.
Госпожа Гельвина оказалась самой настоящей красавицей, как-то сумевшей сохранить почти девичью стать, несмотря на рождение троих сыновей. Волкодав посмотрел на нее один раз и тотчас понял, в кого все эти трое удались такими голубоглазыми. По обычаю нарлакских женщин она носила намет, только был он не полотняным, как тот, что, "отженившись", бросила Рейтамира, а шелковым, и позволял видеть волосы надо лбом - знак вдовства. Волосы были густыми, волнистыми, блестяще-черными, с широкой седой прядью над левым виском. Подобная женщина могла бы сидеть рядом с самим конисом на высоком престоле. И править с ним наравне - умело и твердо. Так же, как, небось, правила обширным и богатым хозяйством после гибели мужа.
Она принимала гостей в одной из больших комнат дома наместника, и Кавтин, по-прежнему при мече и в кольчуге, стоял рядом с ее креслом. Волкодав с большим облегчением убедился, что Иннори в комнате не было.
- Да продлит Священный Огонь твои дни, мать достойных мужей, - поклонились венн и аррант. От Волкодава не укрылось, как чуть-чуть дрогнули ее губы, когда они с Эврихом упомянули ее почтенное материнство. Кавтин наверняка уже рассказал ей, что перед нею стоял убийца ее старшего сына.
- Да не придется вам горевать у погасшего очага, гости, - отозвалась Гельвина.
Нарлакская легенда гласила: давным-давно, во времена Великой Ночи, предкам народа пришлось долго скитаться по страшным обледенелым краям, и не было беды хуже, чем утрата огня. И хотя с тех пор нарлаки успели обосноваться в теплой хлебородной стране, благословение осталось все тем же.
- Я благодарю вас за спасение моего младшего сына, благородные чужеземцы, - продолжала Гельвина. Голос у нее был звучный и властный, но вместе с тем очень женственный. - Особенно я благодарю тебя, ученый аррант. Ты - поистине великий целитель. Мой домашний лекарь осмотрел ноги моего сына и говорит, что ты сотворил чудо. Он нашел твое лечение правильным и подтверждает, что бедный Иннори снова будет ходить.
- Я, право же, не достоин таких похвал, достойная госпожа, я лишь исполнил то, что велит скромный долг лекаря, - поклонился Эврих. Светловолосый аррант легко краснел, вот и теперь Волкодав отметил краем глаза малиновый румянец, проступивший у него на щеках. - И потом, госпожа, достигнутое мною лекарское умение оказалось бы бесполезно, если бы не воин, которого ты видишь рядом со мной. Это он как-то почувствовал, что на реке случилась беда, а потом отвалил камень. Я лишь слегка помогал. Я нипочем не справился бы в одиночку.
Кавтин то и дело переступал с ноги на ногу, упорно глядя в пол. Его рука лежала на рукояти меча, и пальцы были крепко стиснуты. Гельвина чуть повернула царственную голову, впервые посмотрев венну прямо в глаза. Волкодав не стал отворачиваться и выдерживал ее взгляд ровно столько, сколько предписывала вежливость. Потом опустил голову.
- Верно ли мне передали, - сказала ему Гельвина, - что ты происходишь из племени веннов, что люди зовут тебя Волкодавом, и еще, что за тобой будто бы следует летучая мышь?
- Все так, достойная госпожа.
- Быть может, верно и то, что три года назад тебе довелось жить в Галираде и служить телохранителем молодой государыни?..
- И это так, достойная госпожа...
- Стало быть, - медленно проговорила Гельвина, - никто лучше тебя не сумеет поведать мне о том, как окончилась земная жизнь моего старшего сына, Канаона. Мне многое рассказывали... но тех людей не было рядом с ним, когда он погиб.
- Если только он помнит, - хриплым свистящим шепотом вставил Кавтин. - Что ему наш Канаон! Разве такие убийцы помнят всех, у кого отняли жизнь?
- Придержи язык, сын, - велела Гельвина. - Я слушаю тебя. Волкодав.
Венн заговорил не сразу. Нет, Кавтинз он не боялся. Ни один на один, ни вкупе со всеми его людьми: кишка тонка. Он думал совсем о другом. Все же Мать Кендарат оказывалась кругом права, откуда ни посмотри. Любое деяние оставляло след, способный аукнуться. Волкодаву уже доводилось смотреть в глаза человеку, чей брат пал от его руки. И рассказывать сыну, как умер отец, пригвожденный ударом его копья. Душа его давно обросла дубовой корой, но те встречи даже и на ней оставили полосы. Притом что ни о том, ни о другом убийстве он не жалел.
Но вот стоять перед МАТЕРЬЮ и держать ответ, как лишил жизни ее детище... Даже такое скверное и никчемное, как Канаон...
Волкодав неторопливо шагнул вперед и преклонил перед Гельвиной правое колено. Жест почтения: человек, стоящий на правом колене, не собирается хвататься за меч.
- Твой сын был воином, госпожа, - проговорил он глухо. - Очень хорошим воином. Немногие могли его одолеть.
Краем глаза он видел, как бешено дрогнули темные усы Кавтина, как напряглись и побелели пухлые губы. Парень жаждал крови, это было ясно. Наверное, он сейчас думал:
"Хвалишь брата, убийца! Как будто ничтожная похвала отведет мою месть!.." Или еще что похуже: "Значит, Канаон был хорош, но ты его уложил? Так вот, теперь будешь драться со мной, а я давно его превзошел..."
Молчание затягивалось. Эврих кашлянул и сказал:
- Я подтверждаю эти слова, благородная госпожа. Одно время твой сын служил Ученикам Близнецов. Он проехал с ними несколько городов, где они останавливались возвещать свои истины. Почти в каждом городе начинался спор из-за веры и происходил поединок между Канаоном и местным воителем, восстававшим на Близнецов. Я видел, как сражался твой сын. Люди восхищались его силой и мастерством. Он был побежден всего один раз, но его гордость не могла снести поражения. Он сложил с плеч освященную броню и стал искать иной службы, более не считая себя достойным сражаться за Близнецов.
Кавтин переминался все заметнее: ему не стоялось на месте. Он сказал тем же хриплым, чужим голосом:
- Ты болтаешь не о том, венн. Рассказывай, как убивал моего брата! Или на тебе в самом деле столько крови, что ты уже позабыл эту смерть?
Волкодав мельком посмотрел на него...
Канаону не довелось без помех опуститься на дно и упокоиться там рыбам на радость. Грохочущая волна подхватила его и с маху швырнула о скалы. Одна нога попала в трещину, и тело нарлака повисло вниз головой, раскачиваясь и ударяясь о камень. Зрелище было жуткое. лучезаровичи не могли оторвать глаз и только обсуждали, точно ли умер Канаон или еще жив, и не получится ли его вытащить...
Волкодав отскочил назад и спрятался за каменным выступом. И там прижался спиной к обледенелой скале, силясь отдышаться и утирая заливавший глаза пот. Он был пока невредим, если не считать свирепой боли в потревоженных ранах и особенно в перебитой руке. Но двигаться он еще мог, а значит, боль следовало терпеть. Да ведь и недолго осталось...
- Я сошелся с твоим сыном в бою, госпожа, - проговорил он медленно. - Мы оба защищали тех, кому поклялись служить.
- Стало быть, - сказала Гельвина, и он различил умело скрываемую дрожь голоса, - ваши хозяева поссорились, и ты убил его по приказу своего господина. Наверное, он был болен или ранен, когда вы с ним сражались, потому что в ином случае ты не смог бы его одолеть. Я помню, каким был Канаон... Скажи, венн... Иннори... ведь ты нес его на руках... Он говорит, ты был добр к нему... Скажи, венн, неужели ты не мог пощадить Канаона? Он ведь пощадил бы тебя, окажись сила на его стороне. Он всегда был великодушен с теми, кто оказывался слабее него...
Волкодав молчал, глядя в пол. Эврих снова выручил его, сказав:
- Я много раз видел, как бился твой сын, госпожа. Во время священных поединков он ни разу не доводил дела до пролития крови. Я свидетель: он не единожды оставлял жизнь тем, кого легко мог бы убить.
Надо было очень хорошо знать арранта, чтобы распознать, чего ему стоили эти слова. Волкодав видел, как подрагивала перепачканная чернилами кожа на его загорелой коленке. Когда венн отбил Эвриха у жрецов, на парне живого места не было от кровоподтеков. Канаон с приятелем, сольвенном Плишкой, в охотку чесали кулаки о пленного вероотступника. Иной раз поодиночке, иной раз и вдвоем.
- Мне также передавали, - сказала Гельвина, - что мой сын пытался наняться в телохранители к дочери кнеса, но ты отсоветовал его брать.
Волкодав тяжело ответил:
- Я не доверял человеку, который привел его наниматься.
- Как легко погубить всякого, кто прямодушен и горд, - с горькой задумчивостью проговорила Гельвина. - Мой мальчик ушел от Учеников, ибо честь воина не позволяла ему принимать деньги у тех, кого он однажды подвел... вернее, думал, что подвел... поскольку то поражение наверняка была простая случайность... Тебе чем-то не угодил человек, приведший его наниматься, и отказ толкнул его к недругу твоего господина. А потом началась ссора, и тебе приказали убить Канаона... Ты, наверное, даже и не думал, что у него есть мать...
Если бы возможно было вернуть время, да еще и поторговаться с Хозяйкой Судеб, Волкодав предпочел бы вновь оказаться на постоялом дворе, под кнутом. И пусть бы драли его сколько душе угодно, только чтобы избавиться от этого разговора. Он с дурнотной тоской подумал о том, что у Тигилла, того гляди, в Кондаре тоже сыщется мать. Для которой жестокий разбойник по-прежнему был добрый и веселый малыш, никого не способный обидеть. И которой, как и матери Канаона, невозможно будет рассказать правду о сыне...
Волкодав медленно поднялся на ноги.
- Мне никто не приказывал, благородная госпожа. Это был честный бой, и Канаон принял смерть воина. Я сожалею, что причинил тебе горе.
- Тебе не понять, - прошептала Гельвина. - Тебе не понять. У тебя никогда не отнимали детей. Твоя мать, возможно, поняла бы меня. Хотя я, право, не знаю, что за матери рожают убийц...
Женщина покачала головой, и он увидел, что она еле сдерживала слезы. Тяжелые капли дрожали в уголках глаз:
лишь гордость не давала им пролиться. Говорить, по мнению венна, было больше не о чем. Тем более что детей у него действительно не отнимали. Всего лишь родителей и младших братишек с сестренками, не считая прочей родни. Волкодав низко поклонился Гельвине и молча пошел к двери.
- Я вновь подтверждаю все сказанное моим другом, - услышал он голос Эвриха у себя за спиной. - Пусть Боги Небесной Горы навеки лишат меня лекарского дара, если мы произнесли здесь хоть слово неправды. И я тоже сожалею о твоем горе, благородная госпожа.
- Я не знаю твоей матери, венн, - не слушая арранта, тихо проговорила Гельвина. - Но ради нее я не стану желать тебе зла. Я не потребую суда над тобой, хотя ты его и заслуживаешь. Вернись к матери, если ты еще помнишь дорогу к ее дому. Я хочу, чтобы ты вернулся к ней живым и невредимым. Чтобы она вновь тебя обняла... Так, как я уже не обниму Канаона...
Она не заботилась о том, слышал ли ее Волкодав, но он услышал. Он остановился у самой двери и вновь поклонился женщине - на сей раз по- веннски, достав рукой пол.
Чернила, которыми делал свои путевые записи Эврих, составил Тилорн. Однажды высохнув, они схватывались уже насмерть и более не обращали внимания ни на воду, ни даже на мыло. Это позволяло не беспокоиться о рукописях в непогоду и под дождем, но ткань, замаранную чернилами, было уже не спасти. И то, что по небрежности миновало пергамент и стекало с пера непосредственно на Руки, сходило только вместе с верхним слоем кожи. Хочешь - скреби, хочешь - жди, пока отшелушится само.
Эврих отыскал в куче речной гальки легкий пористый камень, расколол его, выгладил о твердый бок валуна и принялся сосредоточенно тереть колено, время от времени макая камешек в воду. Ни ему, ни Волкодаву не захотелось сразу возвращаться на постоялый двор, и они отправились к реке. Там их скоро отыскал Мыш, победоносно разделавшийся с кнутом. Ушастый зверек сел на камень над краем глубокой ямы, оставленной схлынувшим наводнением, и стал смотреть в воду. В яме, прогретой солнцем, успели завестись головастики. Мыш следил за ними несытым взором охотника, но в воду не лез. Созерцание увлекло его, он возился и переступал на облюбованном камне. Плоский булыжник держался непрочно и в конце концов с плеском опрокинулся в воду. Зверек поспешно взлетел, в оскорбление чихнул вслед шарахнувшимся головастикам, и перебрался на камень поосновательнее. И оттуда, блюдя достоинство, стал коситься по сторонам и делать вид, будто съедобные обитатели ямы его нисколько не интересовали. Волкодав улыбнулся, наблюдая за ним. Обсохшая галька была рыжевато-белесой, одинаковой и неинтересной. Под водой же переливалась, как многоцветная яшма.
Ученый аррант между тем убедился, что скорее сдерет кожу до мяса, чем избавится от глубоко въевшихся чернил. Он с сожалением отложил пористый камень и подставил солнцу колено, ставшее гладким на ощупь и очень чувствительным. Несколько дней Эврих будет как нарочно задевать им все углы и попадать под хлещущие ветки кустов.
- Ты знаешь, - задумчиво глядя на неистребимые остатки черных потеков, сказал он Волкодаву, - когда я был маленьким, мне только и говорили, какой я рассеянный и нерадивый. Я дружил с одним парнишкой во дворе, он учился грамоте у другого учителя. Однажды я сидел и ждал, пока его отпустят, чтобы пойти вместе играть. Он вышел, и я увидел, что у него все пальцы в чернилах. И знаешь, что я подумал?..
Волкодав открыл рот впервые с тех пор, как они вышли из дома наместника, и сказал:
- Что этот мальчишка был еще нерадивей тебя. Эврих довольно расхохотался:
- А вот и нет! Я подумал: вот поистине старательный ученик! Внимательный и усидчивый!.. Куда мне до него!..
Волкодав опять улыбнулся. Что особо смешного было в детском воспоминании арранта, он, надо сказать, не особенно понимал. У него были совсем другие воспоминания. Но вот то, что Эврих так с ним разоткровенничался, поистине дорогого стоило. Обычно он до таких разговоров не снисходил, памятуя, что судьба навязала ему в спутники дремучего дикаря, из которого вряд ли удастся вытесать человека.
Наверное, решил про себя Волкодав, ему тоже тяжко было вспоминать Канаона...
Он услышал, как наверху, за кромкой берегового откоса, прошуршала трава, и повернулся почти одновременно с Мышом. Над обрывом появился светлоголовый отрок;
Волкодав еще раньше видел его среди приехавших с Кавтином и по вышивке на одежде определил в нем раба. Отрок сбежал вниз по тропинке и, кланяясь, подошел. Он держал в руке лоскут бересты: нарлаки, как и другие соседние с ними народы, использовали дармовую бересту для каждодневных записей, которые не предполагалось хранить.
- Господин, - обратился к Эвриху раб. При этом он почему-то опасливо косился на Волкодава. - Мой хозяин, благородный Кавтин, сын Кавтина Ста Дорог, велел разыскать тебя и передать это письмо. И еще он велел сказать такие слова... УМОЛЯЮ, не гневайтесь на меня, это не мои слова, это слова моего хозяина, да согреет его Священный Огонь... Он велел сказать: попроси достойного арранта прочесть. . ой, только не гневайтесь и не бейте меня... попроси достойного арранта прочесть веннскому ублюдку это письмо, да чтобы растолковал тупоумному варвару все то, чего тот не поймет...
Мальчишка сунул Эвриху свернутую бересту, всхлипнул и бухнулся на колени:
- Мой благородный хозяин велел дождаться ответа...
Эврих не стал разворачивать письмо, а просто протянул его Волкодаву. Венн порвал нитку, которой оно было завязано. Мыш сейчас же заметил у него в руках нечто несомненно интересное, вспорхнул на плечо и тоже уставился в неровно нацарапанные строчки.
Кавтин писал по-саккаремски. Он все-таки был купеческим сыном, а первейшими путешественниками и торговцами на свете считали аррантов, мономатанцев и саккаремцев. Потому-то любой уважающий себя купец должен был в совершенстве уметь вести торг, составлять долговые расписки и материться на каждом из этих трех языков.
Подлый убийца моего брата, ты не можешь занимать место среди мужчин, - гласило письмо. - Ибо ты не мужчина в сердце своем. Кавтин, сын Кавтина, обращает против тебя эту хулу и говорит тебе так: если ты от кого- нибудь когда-нибудь слышал о чести, завтра на рассвете ты будешь ждать меня за околицей, там, где кондарский тракт встречается с дорогой на юг, а гостеприимство, которые я простер над тобой, не зная, кто ты есть на самом деле, утрачивает законную силу. если ты не придешь, я ославлю тебя под кровом каждого дома, где мне доведется бывать, и люди узнают, что ты именно таков, как о тебе было сказано. Ты более не сможешь произносить клятву и свидетельствовать ни о мужчине, ни о женщине. А если ты явишься, я убью тебя в поединке и велю закопать твое тело в гальку между берегов Ренны, ибо это место не принадлежит ни воде, ни суше, и труп негодяя не осквернит ни одну из стихий.
Кавтин, брат Канаона.
Добравшись до последней строки, Волкодав передал письмо Эвриху. Тот вопросительно посмотрел на него, венн кивнул, и Эврих начал читать. На первых же словах подвижное лицо ученого так и вытянулось.
- Клянусь рубахой Прекраснейшей, сгоревшей во время поспешного бегства!.. - воскликнул он и резким движением поджал под себя ноги. Естественно, тут же чиркнув по мелким камешкам коленом, нежным после оттирания. - ...И подолом, который Она замарала в дерьме!.. - добавил он, потирая оцарапанное место.
- Ты читай, читай, - хмыкнул Волкодав. - Тебе еще объяснять мне, что там написано.
Он мельком глянул на юного раба. Тот, видно, знал, о чем было письмо, пускай даже не до подробностей. Жалко было смотреть, как его ломало от страха. Не иначе, ждал колотушек.
- Вот это да!.. - сказал наконец Эврих. Он был гораздо грамотнее Волкодава и справился с письмом быстрее него. - И ты что же?.. Пойдешь?..
- Передай своему хозяину, - сказал Волкодав строго - что слово "честь" по-саккаремски пишется через "ку", а не через "кай". Запомнил?
Тот не поверил своим ушам:
- А... что ему еще передать, господин?.. Венн равнодушно пожал плечами.
- Это все. Только это и передай.
Мальчишка-раб, кланяясь и пятясь, отступил на десяток шагов, потом повернулся и убежал наверх по тропе. Эврих проводил его взглядом.
- Ты что, в самом деле... - начал он, но Волкодав вскинул ладонь, и аррант поспешно умолк.
Венн же прислушался и вскоре услышал то, чего ожидал. Звонкий хлопок затрещины и плачущий голос отрока. Волкодав так и знал, что Кавтин ожидал ответа где-то поблизости, желая получить его как можно скорей. Мыслимое ли дело усидеть под крышей, когда речь шла о вызове на поединок!.. Волкодав повернулся к ученому и проворчал:
- Сейчас сюда прибежит, голову мне отрывать. Эврих осторожно спросил:
- Ты ведь не хочешь с ним драться?
- Не хочу, - кивнул Волкодав.
- Если я правильно понимаю, - замялся аррант, - те слова, что он обратил против тебя, суть непроизносимые речи, которые ваш закон велит смывать только кровью?
- Может, и велит, - поглядывая наверх, сказал Волкодав. - Только не наш закон, а сегванский.
Он щурил слезившиеся глаза, но в остальном казался совершенно спокойным, и ученый ощутил укол любопытства.
- А у вас, - спросил он, - как принято отвечать на такое?
- У нас, - проворчал Волкодав, - говорят "сам дурак". Над кромкой откоса возник темный против солнца силуэт стремительно шагавшего Кавтина. Венн отлично знал, что означала его напряженная, чуточку деревянная походка. У парня росли за плечами черные крылья, а перед глазами плавали клочья и сполохи, он не смотрел ни вправо, ни влево, ни под ноги. Нарлаки, как и сольвенны, нечасто уже вспоминали кровную месть. Прошли времена древней Правды, доподлинно ведавшей, кто именно в большой семье должен был принять на себя долг за гибель сородича. И с кого следовало спрашивать ответа в виновном роду. Отодвинулись в прошлое времена, когда каждый знал: не трогай соседа, не то как бы не пришлось отдуваться лучшему в твоем собственном роду! Теперь шли на поклон к государю либо наместнику - оборони, рассуди. Не просто шли - с подарочком. И боялись не справедливости, а судьи. Только в глухих углах еще жили так, как, по мнению Волкодава, надлежало жить людям.
Он снова посмотрел на приближавшегося Кавтина. Возмечтал, значит, сам отквитаться за брата. Так возмечтал, что переступил ради отмщения даже через материнское слово. Ишь несется, чуть дым из-под ног не валит. Ему ли, хотя бы и против родительской воли, призывать на суд какого-то варвара! Он его сам, своей рукой в землю вколотит... Между прочим, сородичи Волкодава считали попросту неприличным идти разбираться с обидчиком в таком состоянии. Месть, полагали они, следовало вершить на трезвый рассудок... Хотя бы затем, чтобы гнев не испортил решительного удара.
Кавтин два раза чуть не подвернул ногу, спускаясь по крутой узкой тропинке. Выглядел он так, словно ему плеснули в лицо кипятку: красные и белые полосы по щекам. Он остановился, не дойдя пяти шагов до сидевшего Волкодава. Негнущейся рукой выдрал из ножен меч. Отстегнул ножны и швырнул их прочь, сильнее и дальше, чем требовалось. Приложил рукоять к левой стороне груди, потом ко лбу - и обратил подрагивающий клинок в сторону венна. Так приветствуют врага, вызывая на немедленный поединок до смерти.
- Во имя Девяти Скал, свалившихся прямо на..! - воскликнул Эврих и собрался вскочить. С верхушки нагретого солнцем валуна уже доносилось ворчание Мыша, воинственно поднявшего крылья.
Волкодав отвернулся от Кавтина и бросил камешек в воду.
- Ты!.. - произнес юный нарлак. - Вставай и дерись!.. Голос его звенел и срывался от напряжения.
- А я не хочу, - сказал Волкодав.
- Опомнись, благородный Кавтин, - начал Эврих. - Лучше послушай меня. Твоя досточтимая матушка...
Однако Кавтин уже миновал грань, когда человек еще доступен разумному убеждению. Он не то что не стал слушать Эвриха - он его попросту не услышал. Он его вообще едва замечал.
- Тогда защищайся или умри! - выкрикнул он. Его меч из нарядной дорогой стали свистнул над головой, вычерчивая безукоризненную дугу. Не всякий купеческий сын разбирался в оружии, не говоря уж про то, чтобы уметь им владеть. Не всякий, предпочитая платить надежной охране, упражнялся с дюжими молодцами из домашнего войска. Кавтин, вслед отцу и старшему брату, более всего доверял собственной. вооруженной руке. И уже имел несколько случаев убедиться, что не зря проливал по семи потов, оттачивая сноровку... Солнце вспыхнуло на опускавшемся лезвии, и юноша успел насладиться мгновением яростного торжества. Убийца брата был почти уже мертв. Ничто, кроме этого, значения не имело.
...Кавтин мог бы поклясться, что венн не прикасался к нему. Он даже не встал... ну, может, чуть приподнялся... да удосужился наконец повернуть голову. Каким образом это объясняло тот ветер, который вдруг подхватил Кавтина и неудержимо повлек его мимо?.. Молодой нарлак косо пробежал несколько шагов, тщетно силясь вернуть равновесие: голова, плечи, руки с мечом летели непонятно куда, ноги подгибались и не поспевали. Наконец он весьма неудобно упал на левую руку, так, что удар отдался в ключице, а ладонь пребольно вспахала острые камешки.
Голос венна достиг его слуха:
- Я же сказал, что не хочу с тобой драться!
- Вложи меч в ножны, Кавтин, - снова попытался воззвать к разуму ученый аррант. - Давай лучше побеседуем. Боги свидетелями: ты на многое должен...
Но к этому времени молодой нарлак поднялся на ноги, и доводы Эвриха пропали впустую. Кавтин молча рванулся к сидевшему Волкодаву, зоркий, напряженный, готовый поймать любое его движение - и прекратить это движение навсегда. Венн хмуро смотрел, как он приближался, как летела у него из-под ног белесая галька. На сей раз Кавтин вроде бы заметил мелькнувшие руки. Потом он увидел блестящую поверхность воды и головастиков, юрко плававших в глубине. Его меч вспорол гладкую воду, откроив прозрачный ломоть, тотчас рассыпавшийся веером брызг. Кавтин еще попробовал извернуться, но это было уже не в человеческих силах. Ну разве что ухнул в воду не головой, а спиной и плечом.
Пока он отплевывался, еще не успев осознать унижение и умереть от него, неодолимая сила схватила его за шиворот и одним рывком выдернула из воды на сухое. Кавтин мало что видел из-за прилипших к лицу волос, но попытался вслепую отмахнуться мечом. Вот это он сделал зря. Меч тут же вышибло из ладони, а его, едва утвердившегося на ногах, швырнуло обратно в яму с водой.
Мыш сорвался с валуна и с торжествующим криком бросился подобрать головастика, выплеснутого на камни. Возня Волкодава с нарлаком его нисколько не занимала. Зверек отлично понимал, когда его хозяину требовалась помощь, когда не требовалась.
Во второй раз Кавтину пришлось вылезать из воды самому.
- Остыл? - поинтересовался венн. Он сильно щурился, и купеческому сыну его прищур сперва показался насмешливым. Молодой нарлак всмотрелся, стараясь отдышаться и подыскивая достойный ответ, и вдруг заметил, что у венна был просто какой-то непорядок с глазами. Солнечный свет явно мучил его. Венн же сказал тоном приказа: - Сядь!
Некоторое время Кавтин упрямо стоял, глядя на книгочея-арранта, любопытно вертевшего в руках отобранный у него меч. До сих пор Кавтин никому постороннему не позволял касаться оружия. Так велела древняя честь, и юноша держался ее, хотя о воинском Посвящении ему, опоре семьи, приходилось только мечтать.
- Не тронь! - хрипло, с ненавистью сказал он арранту. У него хватило ума не броситься безрассудно. Успел понять: ничего хорошего не получится.
- Да пожалуйста, - передернул плечами аррант. Вытер мокрый клинок узорчатым краем рубахи (Попробовал бы Солнечным Пламенем, новую пришлось бы шить! - хмыкнул про себя Волкодав), сходил за ножнами, убрал в них меч и положил возле ноги.
- Сядь! - повторил венн. И Кавтин сел. Просто потому, что, начни он упорствовать, добился бы только худшего унижения. Мокрая одежда липла к телу, ветерок тянул в спину холодом. Юноша смотрел на Волкодава, однако заговорил с ним аррант.
- Как дела у Иннори? - спросил он неожиданно. И пояснил: - Я навещал его нынче рано утром, но он еще спал.
Кавтин даже вздрогнул. Мысль о беспомощном младшем брате словно откуда-то вытянула его.
- Малыш попросил свои иголки и нитки... - с удивлением услышал он свой собственный голос.
- Я думаю, осенью он снова будет ходить, - улыбнулся аррант. - Послушай совета лекаря, Кавтин: раздобудь ему большую собаку... да... хорошо бы ты купил серого волкодава из веннских лесов. Знаешь, такого мохнатого. Иннори будет держаться за его ошейник, когда станет выбираться из дому. А пес ни в коем случае не даст ему снова сунуться в реку. Да и скверного человека не подпустит...
- Иннори сказал матери, что хочет вышить такую собаку на полотне, - опять совсем неожиданно для себя ответил Кавтин. - Он говорил, она не дала ему захлебнуться в реке. Потом она убежала, но он хорошо запомнил, как она выглядела.
Венн покосился на ученого и как-то непонятно усмехнулся при этих словах, но Кавтин не обратил внимания, а Эврих добавил:
- Я слышал, таким псам венны доверяют детей. Это самые лучшие телохранители.
- У Иннори был телохранитель - Сенгар, - сказал Кавтин. - Его дал брату государь Альпин. Сенгар погиб в наводнении, пытаясь спасти малыша. Иннори говорит, какой-то человек передал вам его меч... - Глаза молодого нарлака вновь зло блеснули: - Вы, должно быть, этот меч прикарманили? Или уже успели продать?..
- Забери, если хочешь, мне он не нужен, - проворчал Волкодав.
Он был рад, что Эврих взял разговор на себя. Он-то бы в простоте душевной взял да вывалил парню все, как оно было, и пусть сам разбирается. УМНЫЙ Эврих начал издалека. Еще пса купить присоветовал...
- Сенгар не погиб, - покачал золотой головой аррант. - Он бросил Иннори.
Кавтин даже приподнялся с земли:
- Тебе почем знать!..
Эврих оглянулся на Волкодава и пояснил:
- Мой друг видел его. Здесь, в Четырех Дубах. Это мы Иннори сказали, будто меч... На самом деле мой друг задал Сенгару хорошую трепку, отнял оружие и велел не показываться на глаза.
- Как!.. - задохнулся купеческий сын. - Да я... я его... я к государю Альпину...
- Нет, - сказал Волкодав. - Сенгар теперь далеко и не вернется, пока не выживет из ума. Пусть Иннори считает его героем. Он его любил.
Эврих тяжело вздохнул и наконец перешел к делу:
- Иннори называл Сенгара очень похожим на Канаона.
Мгновенно побелевший Кавтин при этих словах взвился на ноги и двинулся к ним, стискивая кулаки:
- Не смей упоминать Канаона... Ты хочешь сказать, что мой брат...
- Сядь! - зарычал Волкодав. - Твоя мать уже утратила одного сына из-за того, что слишком баловала его. И чуть не утратила второго, оттого что доверила присматривать за ним чужим людям! Еще не хватало ей тебя потерять из-за того, что сам дураком родился!
Кавтин ощутил его взгляд, как стену, которую не прошибешь ни грудью, ни лбом. И даже мечом навряд ли разрубишь. Он медленно разжал кулаки и сел почти туда же, откуда встал. Там успело натечь с его одежды сырое пятно, но вспышка ярости помогла не чувствовать холода.
- Я хотел сказать, - невозмутимо, словно ничего не случилось, продолжал Эврих, - что мы умолчали об истинном поведении недостойного Сенгара, дабы Иннори, любивший его, не опечалился и не замкнул свое сердце против людей. Пусть Священный Огонь, что правит вами, нарлаками, даст ему прожить жизнь, не вкусив новой измены... И еще я хотел сказать, что мы намеренно не открыли твоей матери всего, что знаем про Канаона. Сына ей все равно не вернешь, так пусть хоть помнит его таким, какого можно любить. Каким можно гордиться...
Кавтин открыл рот говорить... И закрыл его, не издав ни единого звука.
- Когда он подался в наемники? - спросил Волкодав. - Лет десять назад? А домой сколько раз заезжал?.. Три раза? Два?..
Вечером аррант снова побывал в доме наместника, побеседовал с лекарем, навестил Иннори. Госпожа Гельвина никогда прежде не разрешала младшему сыну вышивать при светце, опасаясь, как бы он не испортил глаза. Теперь уступила, зная, что работа способна отвлечь его даже от боли. Мальчик с торжеством показал Эвриху кусок полотна. Заточенным кусочком угля на том полотне был нарисован большой пес. Свирепый зверь топорщил загривок и собирался броситься в бурную реку, откуда махал рукой тонущий человек. Осталось нарисовать камни и деревья на берегу. Эврих долго сидел рядом с Иннори, вспоминая, как что выглядело в том месте, где они его отыскали.
Больные ноги Иннори укрывало толстое меховое одеяло. Его семья тронется в обратный путь самое раннее через месяц, когда кости начнут подживать уже как следует и не будет опасности потревожить лубки. Эврих в последний раз провел над ними ладонью, убедился, что лечение шло своим чередом, взъерошил мальчику волосы и притворил за собой дверь. Он не стал говорить ему, что они со спутниками собирались покинуть Четыре Дуба завтра поутру, вместе с горшечником. Еще не хватало прощаться и объяснять, почему не пришли ни Сигина, ни Рейтамира, ни Волкодав.
Утром, когда встало солнце и постояльцы вышли наружу, их приветствовал доносившийся со стороны ворот стук молотка. Оказывается, после вчерашнего происшествия хозяина осенило замечательным названием для двора, и рукоделы-работники на радостях успели вырезать и даже раскрасить новую вывеску. Блестя подсыхающим лаком, над воротами расправляла аршинные крылья черная летучая мышь. Ее выстрогали с большим знанием дела: чувствовалось, мастеровым было на что посмотреть, ничего не понадобилось и выдумывать. Деревянное чудище висело на рукояти кнута и, щеря клыки в палец длиной, терзало ими растрепанный плетеный ремень. Можно было не сомневаться, что вещественное свидетельство подвига уже хранилось у хозяина в шкафчике, готовое предстать перед глазами недоверчивых и любопытных гостей. Новое название двора, выведенное нарлакскими буквами, гласило:
"ПЕРЕГРЫЗЕННЫЙ КНУТ"


На могилах стихают столетий шаги.
Здесь давно примирились былые враги,
Их минует горячечных дней череда:
За порогом земным остается вражда,

И ничтожная ревность о том, кто сильней,
Растворилась в дыму погребальных огней.
Об утраченных царствах никто не скорбит -
Там, где вечность, не место для мелких обид.

...а наследников мчит по земле суета,
И клянутся, болезные, с пеной у рта,
На могилах клянутся в безумном бреду
До последнего вздоха продолжить вражду:

Неприятелей давних мечу и огню
Безо всякой пощады предать на корню
И в сраженьях вернуть золотые венцы...
Ибо так сыновьям завещали отцы.



7. Город Кондар


Йарра сидел на пыльном камне возле городских ворот и от нечего делать рассматривал свои руки. Руки были исцарапанные, с обломанными ногтями и довольно-таки грязные, но цвет кожи оставался еще различим. Красновато-смуглый, как свежий, не успевший устояться загар... Вот такие руки. Ни то ни се. Не медные, как у отца, и не золотистые, как у мамы. Серединка на половинку, не пойми что. Когда он был маленьким, его это очень печалило. "Так всегда, Йарра-ло, - утешала мама. - Если у ребенка родители из разных племен, Боги непременно дарят ему что-то от одного, что-то от другого. Но от обоих - только самое лучшее..."
Когда его принимались дразнить после очередной ссоры в игре, мамины слова казались ему слишком слабой броней, неспособной защитить от обид. Он даже начинал понимать, почему его бабушка, мать матери, так не хотела для дочери мужа из горного племени. Хотя бы этот Йаран Ящерица и приходился младшим братом Элдагу, вождю истинных итигулов с горы Четыре Орла. Йарра помнил рассказы мамы о долгом сватовстве его будущего отца. О том, как молодой итигул получал отказ за отказом и наконец прибег к последнему средству: обнажил грудь и провел по ней три глубокие черты боевым кинжалом, омочил в крови ладонь и протянул ее неуступчивой женщине, ранами подтверждая клятву любви. Тут уж суровой бабушке ничего не оставалось, как только взять руку дочери и вложить ее в эту окровавленную ладонь. Йарра помнил три длинных шрама на груди у отца. Он очень гордился отцом. Иногда он пытался представить, как сам однажды полюбит, и украдкой рисовал себе глиной и мелом такие же отметины. Потом стыдливо смывал.
Смешно теперь вспомнить, как он усердно мазался ягодным соком, стараясь сделать свою кожу по-настоящему темной, как у отца. Держалась эта краска, понятно, до первого соприкосновения с водой. А озер, проток и болот вокруг их деревни было столько, что ребятня из воды, можно сказать, почти и не вылезала...
Хорошо хоть, волосы у него были совершенно отцовские: пепельно- желтые, точно высохшая осока, торчащая зимой из-под снега. У мамы были каштановые. Зато глаза у отца были голубые. Йарре достались мамины, серые. Хоть что-то передалось в точности, не породив немыслимой смеси. Да и то... Еще с какой стороны посмотреть. Когда он впервые осмыслил собственную внешность и поделился потрясшим его открытием с мамой, она взъерошила ему вихры и улыбнулась: "Вот и хорошо. Через много- много лет, когда нас уже не будет рядом с тобой, ты посмотришь в зеркало, маленький Иарра, и вспомнишь нас обоих".
Мальчик вздохнул и передвинулся на камне, ища удобное положение. Памятный разговор происходил вскоре после того, как они перебрались сюда из Озерного Края. Он ведь обиделся на маму, даже расплакался от обиды. Хотя к тому времени уже примерно год считал себя настоящим мужчиной, а мужчины, как всем известно, не плачут. Но поди тут не разревись!.. Ей бы похвалить сына, порадоваться, до чего он у нее наблюдательный. Так нет же. Понадобилось заводить речь о том неизбежном, что рано или поздно обязательно случается с каждым, но чего все настолько не хотят, что притворяются, будто оно не произойдет никогда. Ну там с кем-то - еще может быть, но со мной - нипочем!.. Ни за что!..
В общем, тот раз он самым немужественным образом распустил сопли, и маме пришлось опять утешать его. брать свои слова назад и обещать, что если они с отцом однажды и покинут его совсем одного на земле, то произойдет это еще очень нескоро. Действительно через много лет. Когда они станут совсем-совсем старенькими и притомятся, захотят отдохнуть после девяноста девяти годов труда и забот. А он к тому времени будет взрослым и даже немолодым мужчиной. Дедом множества внуков. Великим охотником...
Знать бы ему тогда, как немыслимо скоро кончатся мамины "много- много лет". Всего-то через полгода...
Йарра снова вздохнул. Как он, дурачок, плакал от одного упоминания о страшном, оттого, что далекому призраку беды было позволено на мгновение омрачить его безоблачные небеса. Зато теперь, когда все случилось, он не плакал совсем. Слезы куда-то подевались. Высохли.
Стражники, открывшие с рассветом городские ворота, лениво разговаривали, перебрасывались шутками. Пока ощущался утренний холодок, они грелись на солнце. Когда начнет жарить как следует - спрячутся в тень. Стражники, как давно уяснил себе Йарра, были не какими- то особыми существами, а самыми обыкновенными добрыми парнями, разве что в кольчугах, с копьями и при самострелах. Они не гоняли бездомную мелюзгу, потому что мальчишки охотно бегали для них в ближайший трактир за съестным и выполняли иные мелкие, но полезные поручения. Если же через ворота проезжал кто-то с обильной поклажей и стражники открывали тюки и корзины, собирая для государя кониса необходимую пошлину, - уличные сорванцы бросались помогать завязывать и застегивать, и стража не возражала, когда путешественники бросали ребятне грошик.
Пообтершись в Кондаре, Йарра успел попытать счастья и у корабельных причалов, и у всех городских ворот. Истина, которую он при этом постиг, была нехитрой, как топорище. В городе никто не был рад ему, сироте с кожей непонятного цвета. Ни один хозяин корабля не горел желанием просто так, из жалости, взять его с собой и отвезти назад в родную страну. Выяснилось, что место на корабле стоило денег. Много денег. А любую возможность хоть что-нибудь заработать пришлось бы отвоевывать кулаками. Этого Иарра не умел. Он вообще не умел почти ничего, что требовала уличная беспризорная жизнь. Йарра оказался неспособен даже подставить ногу разносчику пирожков и был с позором и колотушками изгнан из стайки сверстников, к которой было прибился. Так он и оказался в конце концов у Восточных ворот.
Народу здесь ходило немного. Когда возводили город - а построили его, если верить местным врунам, еще до Последней войны, - предполагалось, что через эти ворота пройдет оживленная дорога к дружественным сольвеннам. Однако Засечный кряж за два века не сделался проходимей и к тому же вконец обезлюдел. Теперь с той стороны являлись большей частью ищущие заработка наемники да одинокие странники. Тем и другим мало что приходилось распаковывать для досмотра.
Зато стражниками Восточных ворот через каждые два дня на третий командовал молодой старшина, казавшийся Йарре спокойным и справедливым. Мальчик даже знал, как его звали: Брагелл. Дней, когда ворота стерег именно Брагелл, он с некоторых пор ждал как праздника. Этот старшина уже несколько раз посылал Йарру за пивом и снедью на всех своих молодцов, доверяя ему целое богатство: серебряную монету. Йарра поступал с этим богатством так, как его учили дома. В самый первый раз Брагелл пересчитал сдачу и даже поднял бровь, убедившись в несусветной честности мальчишки. Здесь полагали самым обычным делом, когда маленькие оборвыши заначивали медячок, а то и два. Йарра знал, что по крайней мере некоторые из таких же, как сам он, сирот, сшивавшихся при воротах, и вовсе исчезли бы вместе с монетой, не принеся ни сдачи, ни корзинки с едой. Брагелл ничего ему не сказал, просто отломил половину своего пирожка. И мелочь с тех пор больше не пересчитывал. А вот Иарра успел запомнить всех стражников, служивших под началом молодого старшины, и ни разу не ошибся, запоминая, что кому принести из трактира...
Лес отстоял от города на целое поприще: так тоже было заведено со времен Последней войны. На кондарцев давным-давно не нападали никакие враги, но голую пустошь, по обычаю называвшуюся "старым полем", блюли свято - расчищали каждый год, выходя всем городом, как на праздник. Из-за Змеева Следа Кондар стоял несколько на отшибе, в дальнем северном углу Нарлакской державы. Его жителям нравилось считать себя чуть-чуть особенным племенем, прямыми наследниками бесстрашных сторожей приграничья. Оттого и все праздники у них были немного воинственные, берущие начало в кровавых событиях старины. Объезд Границ, состязания конницы и боевых кораблей, расчистка "старого поля"...
Йарра рассеянно смотрел вдаль, потому что дорога оставалась безлюдной, а до того времени, когда ему вручат сребреник и отправят в трактир за покупками, было еще далеко. Мальчишки играли в чижа, но он не пытался присоединиться, зная, что его все равно не возьмут. Вот так и получилось, что он первым заметил повозку, показавшуюся на опушке.
Дома у Йарры почитали многих Богов, но всего более - Отца Небо. Этот Бог воистину являл Свою милость в любой стране, куда бы ни переехали жить Его дети: мальчик коротко вознес благодарственную молитву, рассмотрев, что из лесу ехал самый настоящий торговец с полной тележкой товара. Если везут товар, значит, Брагелл будет собирать пошлину. А коли так, дело вряд ли обойдется без развязывания и завязывания корзин!..
- Торговец!.. - закричал Иарра и оглянулся на старшину. - Торговец!
Он еще плохо говорил по-нарлакски, но это слово выучил твердо.
Игравшие в чижа бросили палки и тоже стали смотреть на дорогу. Они не ожидали появления повозки, и теперь им было обидно, что смуглокожий заморыш высмотрел ее вперед всех. Они знали: Брагелл навряд ли позволит отпихнуть его в сторону.
Повозкой правил крепкий седобородый старик. Сзади, среди плетеных корзин, чинно сидела пожилая женщина. Пятеро мужчин и еще одна женщина, помоложе, шли по бокам.
Брагелл приветствовал горшечника и его сыновей, как старых знакомых. Йарра сразу понял, что эти люди не впервые приезжали в Кондар, им здесь верили. Сердце у мальчишки упало: молодые стражники не стали потрошить груз на повозке, просто выслушали старика, Брагелл что-то нацарапал на вощеной досочке и принял деньги. Охотника знали хуже, заставили показать и пересчитать шкурки, и Йарра воспрянул было духом, но и тут ему не повезло. Молодой охотник передал стражникам соболя и двух куниц и завязал свои мешки сам.
Вот тебе и долгожданный торговец...
Женщин Брагелл не стал ни о чем спрашивать. Мало ли куда и по каким делам могут ехать две почтенные женщины. Мать с дочерью, если он что- нибудь понимал. Зато двое незнакомых мужчин, пришедших вместе с горшечником, удостоились самого пристального внимания. Особенно один из них, рослый и бородатый, с длинными седеющими волосами, заплетенными в косы.
Этого человека уже окружили мальчишки. Близко подойти они не отваживались, но вовсю указывали пальцами на большую летучую мышь, которая преспокойно сидела у него на плече, не обращая никакого внимания на солнечный свет. Там, где раньше жил Йарра, было полным-полно летучих мышей, но таких он еще не видал. Потом он заметил на шее у незнакомца багровый след, тянувшийся вниз, на грудь, под рубаху. И еще один такой же казался из-под края рукава, рассекая кожу до пальцев. Следы выглядели свежими.
Йарра знал: такие полосы приключаются от кнута. Ему самому как-то попало на улице, когда ехали богатые всадники и он промедлил, отскакивая с дороги. Йарра отлично помнил слепящее мгновение ожога, потом жестокую, обидную боль и лихорадку под вечер. Взрослый, крепкий мужчина, понятно, ничем себя не выдавал, но Йарра догадывался, что рубцы нещадно саднили, и мысленно пожалел незнакомца. Хоть и успел повидать немало разного народа и уразумел: не всякого жалей, меньше лиха узнаешь...
Рассматривая незнакомца, он лишь в последнюю очередь увидел то, что с первого взгляда заметил опытный Брагелл. Рукоять длинного меча, торчавшую у человека над правым плечом.
Молодой старшина недовольно нахмурился. Парень выглядел законченным висельником. Про себя Брагелл считал, что подобных громил в Кондаре и так было плюнуть некуда. Впускать в город еще одного... Наделает дел, с кого спросят? Кто, скажут, позволил войти?..
- Я странствующий ученый родом из благословенной Аррантиады, меня называют Собирателем Мудрости, - пояснил стражнику молодой светловолосый мужчина, стоявший рядом с головорезом. - В вашем городе я собираюсь сесть на корабль и отправиться за море, на сегванские острова... А это мой слуга и телохранитель. Он из племени веннов, я зову его Волкодавом.
Брагелл с облегчением кивнул, делая на пергаменте соответствующую запись. Значит, варвар-телохранитель. По мнению молодого нарлака, именно такими они и бывали. Диковатыми и неотесанными, зато способными кого угодно в землю по уши вогнать кулаком. Потом Брагелл поднял голову и встретился с венном глазами. Тот смотрел на него, усмехаясь углом рта. Стражник даже слегка покраснел, внезапно поняв, что венн, человек явно тертый, видел его насквозь. Со всеми его рассуждениями.
- У нас тут, - проговорил старшина, - мирный город и добрые, спокойные люди. Сами понимаете, нам лишнего беспокойства не нужно. Вы, благородные гости, можете носить свои мечи, если вам того хочется, но они должны быть завязаны. Таков приказ государя нашего кониса.
У арранта тоже имелся при себе меч, и он, наверное, им неплохо владел. Но Брагелл обращался в основном к телохранителю.
Аррант кивнул. Венн даже не пошевелился.
Один из стражников вынес два ремешка и деревянные бирки. Притянув ремешками крестовины мечей к устьицам ножен, парень ловко продел концы кожаных тесемок в отверстия бирок и крепко стянул, а потом обрезал. Развязать "ремешки добрых намерений", не попортив бирок, сделалось невозможно. Это не Галирад, здесь людям на слово не верили. Аррант раскрыл кошелек, чтобы должным образом оплатить пересечение городских рубежей и замыкание ножен.
- Нас четверо, - пояснил он Брагеллу. - Мы с венном и женщины.
- Отличный меч носит твой телохранитель, - сказал старшина. - Должно быть, это грозный боец. Как вышло, что его исполосовали кнутом?
Лучший способ избежать ненужных расспросов - обратить все дело в шутку. Эврих весело ответил:
- Не говори, что грозен, встретишь грозней. Ведь так, Волкодав?
Венн пожал плечами и промолчал.
В полдень на смену Брагеллу пришел со своими людьми другой старшина. Все как всегда. Сейчас Брагелл и ребята отправятся по домам, а Йарра, прокравшись переулками мало не через весь город, издали будет смотреть, как молодой нарлак стучит в знакомую калитку, потом входит во двор и скрывается из виду. Иногда Брагелла встречала жена, но чаще выбегал сын - мальчишка помладше Йарры. Жена обнимала Брагелла и, не дожидаясь, пока муж умоется, целовала в запыленную щеку, сынишка повисал на ногах, цепляясь за отцовскую штанину. Обоих неизменно сопровождали два больших пса халисунской породы, белые, с густой длинной шерстью, свисавшей толстыми грязноватыми шнурами чуть не до самой земли. Йарра где-то слыхал, будто от таких псов было без толку отбиваться даже дубинкой: пышные шубы гасили любой удар. Йарра никогда не подходил близко к воротам, но не из-за собак. Может быть, жизнь еще доведет его уже до полного безразличия, и он не вздрогнет, если его станут обзывать попрошайкой. Но пока еще ему было не все равно.
Он только думал, что верные псы, должно быть, каждый день ели досыта. По целой миске каши да еще по косточке, на которой добрая молодая хозяйка оставляла мяса полакомиться... Племя его отца растило совсем особенных собак, которые водились только у них на Заоблачном кряже. Йарра никогда не бывал на горе Четыре Орла и не видел этих псов, именуемых "утавегу". Только знал, что они тоже были белыми. Похожими на этих халисунцев?.. Или не похожими?..
Горшечник порекомендовал Эвриху постоялый двор "Нардарский лаур", названный так по серебряной монете маленького, но крепкого и богатого южного государства. По словам старика, этот двор помещался не в самом богатом квартале, но и не где-нибудь на задворках, - недорогое, чистое, приличное место и честный хозяин: не стыдно поселиться путешествующим женщинам. Волкодав шел рядом с повозкой, которой уверенно правил горшечник. Венн поглядывал вокруг без особого удовольствия. Он не жаловал нарлакских городов с их узкими улицами, подспудно напоминавшими ходы подземелий. Деревянный Галирад был еще как-то терпим, но здесь!.. Каменные стены, порывавшиеся сомкнуться над головой. Булыжная, заплеванная и залитая помоями мостовая: вовсе надо утратить брезгливость, чтобы ходить по ней босиком!
В одном месте старому горшечнику пришлось натянуть вожжи и надолго остановиться: дорогу перегородила процессия во славу Богов-Близнецов. Эти Боги не были самыми почитаемыми в Кондаре. Местные нарлаки по преимуществу славили Священный Огонь, но умный правитель строго запрещал своим подданным изгонять чуждые верования, доколе их приверженцы никому не чинят зла, а пользу городу творят несомненную. Вот и шагали, запрудив улицу, мастеровые, нищие, рыбаки и торговцы, собравшиеся на ежемесячный Постный День своей веры. Все в красно- зеленых накидках поверх обычной одежды, торжественные и опрятные. Злые языки поговаривали, будто шествия и пение гимнов помогали им в этот день забыть просьбы желудка и объятия жен.
- О! - сказала Сумасшедшая Сигина и не по возрасту проворно соскочила с телеги. - Сколько народу!.. Должно быть, эти люди видели моих сыновей!..
Эврих не успел удержать ее: женщина подхватила подол и устремилась к идущим.
- Вы не видели моих сыновей? - спрашивала она, одного за другим ловя добрых кондарцев за рукава и полы накидок. - Они, наверное, где-нибудь здесь!.. Вы их не встречали?..
Безумная бабка мешала людям петь и возноситься духом, размышляя о Близнецах. Одни просто выдергивали у нее рукава, другие отталкивали. Волкодаву тошно стало на это смотреть, и он отвел женщину прочь:
- Твои сыновья ждут тебя где-то в другом месте, почтенная. Пойдем лучше с нами.
...С тем другим старшиной явилось к Восточным воротам двое всадников, оба при гербах государя кониса, вышитых на кафтанах. Брагелл передал им кошель с собранными пошлинами и дощечку, пояснявшую, с кого и за что. Вот он дружески поздоровался со сменщиком, передавая ему охрану ворот... Йарра приготовился проводить его взглядом, а потом незаметно пуститься следом по улице... Брагелл неожиданно оглянулся на него и поманил пальцем:
- Эй, малый, поди-ка сюда!
Йарра нерешительно подошел, заранее страшась, не заметил ли стражник его прогулок к своему дому да не счел ли он их непростительной наглостью. Мальчик чуть не шарахнулся, когда сильная ладонь легла на тощее плечо под рваной рубашкой. Однако Брагелл совсем не собирался ругать его. Наоборот, он спросил:
- Тебе, малый, не надоело жить возле ворот? Хочешь, отведу в одно место, где тебя и к делу приставят, и брюхо к спине липнуть больше не будет?
Сам Йарра еще очень плохо говорил по-нарлакски, но когда говорили другие - почти все понимал. Какое-то мгновение он смотрел на стражника в молчаливой растерянности, пытаясь понять, следует ли принимать невероятно щедрое предложение. Или все же лучше не связываться:
мало ли, вдруг оплошаешь... вдруг что-то случится?..
Сомнения еще одолевали, однако Йарра уже кивнул головой. Он знал, что чудеса хоть и изредка, но случались. Этак раз в сто лет. А посему хватай удачу двумя руками - и будь что будет. Сиротская жизнь этой мудрости его уже обучила.
- Ну, пошли, - сказал Брагелл и зашагал по улице прочь от ворот. Давний обычай предписывал стражникам исправлять службу в кольчугах наголо и в шлемах, застегнутых под подбородками. Чтобы, значит, готовы были тотчас сражаться, да и всякий мог видеть - не просто так люди стоят. Одна беда, головы под шлемами уставали: клепаный металл зимой холодил, летом нагревался на солнце. Потому стражники, сменившись, первым долгом расстегивали подбородочные ремни. И так над ними подшучивали в трактирах - лысеют, мол, раньше прочих мужчин. Вот и Брагелл снял шлем и понес в руке, как ведерко. Внутри был виден толстый подшлемник, повлажневший от пота. Шаг у молодого старшины был шырокий, Йарра поспевал за ним трусцой. Но поспевал.
Он так и не осмелился спросить, куда вел его стражник. Иарра еще не успел превратиться в подозрительного волчонка, ждущего только пакости от всякого, кто сильнее. Половина мальчишек на его месте тут же припомнила бы жуткие россказни о торговцах рабами, готовых на любой обман, лишь бы заполучить беззащитного сироту. Йарра доверчиво шел за человеком, которого считал своим другом. Старшина обещал помочь. Значит, поможет.
Эврих с Волкодавом возвращались в "Нардарский лаур", где оставили женщин. Они ходили к пристани узнавать насчет кораблей, отплывающих на сегванские острова. Новости были не особенно утешительные. Как выяснилось, единственный сегванский корабль убыл накануне и нового ждали не скоро.
То есть в Кондаре придется на некоторое время застрять.
А значит, понадобятся деньги.
Пускаясь в дорогу, они захватили с собой вполне достаточно серебра, чтобы безбедно пропутешествовать за море и обратно. Жизнь, однако, в очередной раз доказала им: всего не учтешь. Где ж было предвидеть появление Сигины и Рейтамиры! И маленького Иннори, с которым они дожидались в Четырех Дубах, пока прибудет его мать со слугами и Кавтином!.. Входя во Врата, Эврих самонадеянно полагал, что примерно вот в это время они достигнут Островов и будут уже торговаться с отчаянным мореходом, согласным отвезти их на безлюдный клочок суши, который Тилорн до сих пор называл островом Спасения. Волкодав, помнится, благоразумно помалкивал, слушая рассуждения арранта. Спорить с книгочеями и жрецами было одинаково бесполезно. И потом, вдруг все вправду сбудется так, как расписывал Эврих?.. Аррант ведь до конца его и своих дней не отвяжется, будет смеяться. Однако про себя венн полагал: вряд ли путешествие пройдет как по маслу и они сумеют вернуться домой еще до конца лета. Чтобы судьба да упустила случай перебежать им дорожку?.. Такого, по его глубокому убеждению, просто быть не могло...
- Пускай эта задержка станет нашим самым большим огорчением, - посмеиваясь, загадал Эврих. Волкодаву его смешок показался несколько деланным.
Устроив Сигину с Рейтамирой и расплатившись за комнату, они отправились на пристань кратчайшим путем, минуя торговую площадь с ее диковинами и соблазнами. Известно же, как бывает, - зазеваешься, на миг опоздаешь, потом год придется волосы рвать. Но спешить оказалось действительно некуда, и по дороге обратно спутники завернули на торг.
Как и полагается в большом приморском городе, на площади торговали всякой всячиной с самых разных концов света. Волкодав, правда, нашел, что торг был победней галирадского, да и сама площадь поменьше. Он сказал себе:
это, наверное, оттого, что сольвеннская столица для меня стала почти своей. А здесь все чужое. Такое чужое, что даже и по сторонам смотреть неохота...
Он кривил душой. Поглазеть определенно было на что. Внимание Волкодава почти сразу привлек негромкий мелодичный звон. Почему-то он тотчас вспомнил о бубенцах, которые венны нашивали на одежду маленьким детям. По вере его народа, веселый звон бубенцов состоял в кровном родстве с громом небесным, а значит, за неразумным ребенком незримо присматривал сам Бог Грозы. Опять же и родителям слышно, куда побежало дите...
Волкодав прислушался как следует и понял, что звон испускали не бубенцы, а скорее нечто вроде металлических палочек, которыми любили сопровождать свои пляски мономатанцы. Будь рядом Тилорн, он объяснил бы Волкодаву, что тот последнее время просто слишком часто думал о своем племени и о таинственном венне, которого видела сперва Сигина, а потом жители Четырех Дубов. Думал и наполовину ждал встречи с ним здесь, в многолюдном КонАаре... Так или иначе, Волкодав решил уступить внезапному тоскливому желанию и обернулся, приглядываясь, а потом зашагал туда, откуда слышался звон. Скоро он увидел двоих жрецов, старого и молодого, стоявших возле резного деревянного изображения. Одеяния у жрецов были двуцветные. Справа серая ткань отливала краснотой, слева - зеленью. У старшего жреца цвета одеяния были поярче, у молодого - совсем тусклые. Он-то и звонил, ударяя маленьким молоточком в литой бронзовый знак Разделенного Круга. Начищенный знак покачивался и сиял дрожащим золотым блеском, испуская высокий и чистый звук, словно манивший куда-то, за пределы зримого мира.
Что же касается резной деревянной фигуры, она изображала нищего больного, распростертого на ложе страданий. Изображение показалось Волкодаву весьма убедительным. Должно быть, жрецы неплохо разбирались в ранах, язвах и иных немочах тела, да и нищих в Кондаре было более чем достаточно... А над больным заботливо склонялись двое юношей с прекрасными, кроткими и добрыми лицами. Они были очень похожи один на другого. Старший в красном одеянии, младший - в зеленом. Их головы и руки окружало золотое сияние. Внизу доски красовалось стихотворное пророчество, без которого редко обходились образа Близнецов:
Доколе со Старшим Младший брат разлучен, В пустых небесах порожним пребудет трон.
Ибо всем было известно, что земная жизнь божественных Братьев завершилась очень по-разному. Старший, повоински погибший в бою, честь честью принял огненное погребение и без помехи вознесся к Отцу, Предвечному и Нерожденному. Тело Младшего, замученного жестокими гонителями, так и не было обретено. И вот уже который век знаменитое пророчество гнало по всему свету Учеников, дававших обет великого поиска, но до сих пор не повезло никому...
Старый жрец заметил взгляд Волкодава и шагнул ему навстречу, смиренно протягивая куколь, отстегнутый от облачения.
- Святы Близнецы, чтимые в трех мирах... - негромко произнес он приветствие-благословение, принятое у его единоверцев.
- И Отец Их, Предвечный и Нерожденный, - неожиданно для себя самого ответил Волкодав. В доме его рода когда-то жил жрец Богов-Близнецов, мудрый и славный старик. Встреченный на кондарском торгу был очень мало похож на него, разве что выражением глаз. В них лучился тот же тихий свет, говоривший: этот человек никогда не будет один, хоть запри его, как Тилорна, в вонючее подземелье.
У жреца между тем поползли кверху седые кустистые брови.
- Скажи мне, добрый человек, из каких ты краев? Ты выглядишь нездешним. Поведай же нам, сколь отдаленных земель успел достигнуть истинный Свет?..
- Мой народ живет между вельхами и сольвеннами, на северных истоках Светыни, - сказал Волкодав. - Другие племена называют нас веннами. К нам приходили жрецы, такие, как ты.
Седобородый Ученик Близнецов перешел на довольно скверный сольвеннский:
- Скажи, добрый человек, много ли твоих единоплеменников приняло, подобно тебе, настоящую веру? Строят ли храмы?
Волкодав медленно покачал головой. И ответил так, как не раз уже отвечал Ученикам Близнецов:
- Я молюсь своим Богам, достопочтенный. Не сердись, но мой народ не воздает хвалы Близнецам. Что касается сольвеннов... Три года назад я видел в Галираде ваших жрецов. Старшего звали брат Хономер, и он проповедовал перед самой государыней. Я, правда, не знаю, многие ли прислушались...
О том, каким образом ему самому довелось поучаствовать в той проповеди, распространяться, право, не стоило. Тем более что сзади к Волкодаву подошел Эврих и остановился рядом, не без враждебности поглядывая на Учеников.
Венн между тем заметил, что его ответ не понравился старику. Он помедлил, выжидая, не назовет ли тот его зловредным язычником, но жрец лишь склонил голову и огорченно молчал. Волкодав же разглядел, что куколь, который тот держал в опущенной руке, оттягивало несколько монет, и спросил:
- Позволь узнать, отец, почему ты стоишь здесь, а не идешь с шествием? Разве не для проповеди ты сюда прибыл?
Он любил слушать проповеди Учеников. Если рассказчик попадался толковый - вроде того деда, что когда-то грел кости у очага Серых Псов, - божественные Братья представали живыми героями, мужественными, трогательными, смелыми и смешными. Какой же венн откажется послушать про таких, хоть сидя возле огня, хоть стоя в людной толпе!.. У Эвриха на сей счет было свое мнение. Венн углядел краем глаза, как скривил губы ученый аррант.
- Наша вера подобна бесценному алмазу, наделенному несметным множеством граней, - ответил седой жрец. - Каждый из нас служит Близнецам как умеет, избирая ту грань, чей свет ближе его душе. Для одних это вдохновенная проповедь, для других - шествия и молитвы, для третьих - защита утесненной Истины посредством меча. А для нас с братом Никилой - смиренное служение страждущим. Некий торговец, живший здесь, во дни тяжкой болезни испытал просветление и завещал нам один из своих домов. В нем мы основали лечебницу для неимущих...
- И теперь собираете на нее деньги? - спросил Волкодав. Смысл деревянного изображения сделался окончательно ясен.
- Да, - кивнул жрец. - В исцелении болящих мы прибегаем к молитвенному слову, но требуются и лекарства. А кроме того, всех доверившихся нам нужно кормить, менять им тюфяки, перевязывать раны... - старец вздохнул. - Все это и заставляет нас прибегать к помощи добрых людей. Какой бы веры они ни были...
Добрым человеком Волкодав себя не считал. То есть, может, когда-то он был вовсе не злым мальчишкой, но ту детскую доброту из него выколотили уже очень давно. И весьма основательно. Тем не менее он запустил руку в кошель, извлек полновесный сребреник и бросил его в куколь. Потом повернулся и пошел прочь, не слушая удивленных благословений. Что проку слушать не очень заслуженное? Да притом от имени Богов, не имеющих к твоему народу особого отношения?..
- Друг Волкодав!.. - торжественно начал Эврих, когда они отошли достаточно далеко и за спинами возобновился льдистый металлический звон. - Во имя бороды Вседержителя, которую Он наполовину сжевал, наблюдая, как Прекраснейшая купалась в ручье!.. Изумляешь ты меня временами, друг Волкодав!..
Венн ничего ему не ответил, понимая: что ни скажи, только дождешься еще худших насмешек. А Эврих продолжал:
- Думается, этих двоих ты нынче же вечером застанешь в трактире, где они славно пропьют наш с тобой сребреник...
- Если застану, головы поотрываю, - нехотя буркнул Волкодав. Подумал и добавил, вспомнив ветхость жреца: - Ну, может, не поотрываю... но деньгу отберу...
Эврих накинул на локоть полу плаща и простер перед собой руку движением оратора, держащего речь перед всей Школой знаменитого Силиона:
- Как ты думаешь, друг Волкодав, сколько Хономер платил Канаону? Или Плишке, чтобы тот разыгрывал с ним подставные бои?.. А корабельщику, который возил его из города в город?.. Не хочешь прикинуть, сколько лечебниц для бедных можно было бы обустроить даже на часть этих денег?
Волкодав про себя полагал, что со старика, вышедшего с молодым сотоварищем побираться ради больных, грешно было спрашивать за чужие дела. С другой стороны, город, в котором бедняки были вынуждены гибнуть от болезней прямо на улицах, а возле ворот ждала милостыни голодная и оборванная ребятня, - такой город вообще подлежал немедленному искоренению, если только водилась в здешних Небесах хоть какая-то справедливость. В этом Волкодав был убежден нерушимо, так, что весь Силион не смог бы отговорить. Но, опять же, не старика винить: он-то силился хоть что-то поделать...
- Ну а от меня ты чего хочешь? - угрюмо спросил он арранта. - Чтобы я вернулся и сребреник отобрал?..
- Я хотел бы, - чопорно ответствовал Эврих, - чтобы у меня тоже была возможность разбрасывать деньги направо и налево, если я того пожелаю. Почему только ты носишь наш кошелек? Я не ребенок и не намерен всякий раз спрашивать у тебя позволения!
У них была при себе примерно половина всего серебра, принесенного из- за Врат: они ведь рассчитывали, идя на пристань, платить задаток корабельщику с Островов. И лежала эта половина в кошеле у Волкодава, ибо венн не без основания полагал, что с ним местные воришки связываться остерегутся. Как поступит просвещенный аррант, обнаружив чужую пятерню возле своей мошны? Кликнет стражу, самое большее. А варвар с рожей беглого каторжника?.. Вот то-то и оно.
Волкодав полагал, что рассуждает правильно и никому не в ущерб, но выяснилось, что он в очередной раз поступал как самодур. И ему это успело порядком-таки надоесть.
- На, держи! - только и сказал он, отстегивая и передавая Эвриху кошель. Он видел, что аррант слегка растерялся. Не ожидал, наверное. А может, смекнул: деньги ведь придется стеречь. Волкодаву было все равно.
Душевные сомнения Эвриха, впрочем, продолжались недолго. Зоркие зеленые глаза арранта высмотрели неподалеку торговца книгами, и он устремился в ту сторону, на ходу цепляя кошель к поясу и едва не роняя его в пыль. Волкодав подошел следом за ним.
Торговец оказался соотечественником Эвриха и очень обрадовался ему. Он, конечно, не знал, что родились они в разных мирах, в разных Аррантиадах. Скоро они оживленно беседовали, сравнивая между собой каких-то ископаемых философов и раскрывая посередке пухлые тома, выглядевшие так, словно их сто лет никто не читал и еще сто лет не будет. Продавец несколько раз начинал подозрительно коситься на Волкодава, пока Эврих не пояснил ему:
- Это мой телохранитель.
Хозяин прилавка понимающе кивнул, сказал, что ученому человеку в наше время иначе никак, и перестал обращать на Волкодава внимание. Довольно долго венн терпеливо слушал их разговор, потом тоже стал рассматривать книги. Зелхат из Чирахи, - неожиданно разобрал он на одном затрепанном корешке и насторожился, как охотничий пес, почуявший дичь. Он отлично помнил рассказы Ниилит о соседе, ссыльном мудреце и великом лекаре по имени Зелхат. Того Зелхата, правда, прозывали Мельсинским. Девчонка говорила, до ссылки он жил в саккаремской столице и был ученым советником самого шада. Однако нищий зачуханный городишко, где выросла Ниилит, как раз именовался Чирахой. Волкодав рассудил про себя, что вряд ли в клопиной дыре обитало сразу два Зелхата, пишущих книги, и взял томик с прилавка. Если окажется, что это и впрямь тот самый мудрец, книжку надо будет купить. Какую бы цену за нее ни заламывали. Деньги дело наживное, их можно и заработать.
Он ведь так и не сделал Ниилит толкового подарка к свадьбе с Тилорном...
Волкодав открыл книгу. Он почему-то заранее полагал, что она окажется о лекарском деле. Какой-нибудь "Родник исцеления", о котором упоминала девчонка. Однако, к его удивлению, полное название Зелхатова труда оказалось длинное и заковыристое. По-саккаремски венн читал довольно медленно, но все же разобрал: Начертание стран, земель и народов, Зелхатом Отринутым в Чирахе на закате земных дней его составленное, сиречъ записанное со слов многих отважных и достославных людей, обозревших своими глазами отдаленнейшие края подлунного мира.
Начертание стран!.. Книга сулила оказаться еще полезнее, чем он ожидал. Не просто дорогим подарком для Ниилит. Тут и самому найдется что почитать!.. Волкодав перевернул страницу и тотчас уверился, что книга не поддельная. И дело было не в переплете из сарсана, водившегося только в саккаремских болотах. На листе красовалось одно из многих изобретений Зелхата: перечень глав с кратким обозрением каждой, да еще с указанием, где какую искать. Венн заглянул внутрь пухлого фолианта. Так и есть! Для облегчения поиска в углах страниц виднелись четкие цифры. Ниилит как-то рассказывала - это ее учитель первым придумал такие пометки; прежде в толстых книгах торчали десятки разноцветных закладок. Любопытство подвигнуло Волкодава заглянуть в самый конец, и он преисполнился благоговения. Двести пятьдесят четыре страницы!
Сколько мудрости надо в себе носить, чтобы воплотить ее в этакий труд!.. Он сразу вспомнил, что книг ничуть не меньшей толщины Зелхат написал еще не одну. И даже не две. Венн слегка огорчился, представив, что получилось бы, вздумай он сам однажды изложить какие-то свои мысли с помощью пера и чернил. Да... Были все же пространства, которых ему до скончания жизни не обозреть...
Мыш перелетел ему на запястье, понюхал пыльный пергамент и звонко чихнул, потом снова принялся рассматривать строчки. Он почти всегда так делал, когда хозяин брал в руки книгу. Наверное, зверек не терял надежды, что смешные маленькие таракашки, прятавшиеся внутри, однажды все-таки поползут.
Палец Волкодава заскользил по крохотным буковкам оглавления. Встретив упоминание о племени веннов, он почувствовал, как стукнуло сердце. Вот это было уже что-то новенькое. За три года он выучился читать и даже писать на всех языках, которые знал (если этим языкам была свойственна письменность), и добросовестно разобрал от корки до корки несколько книг. Но волноваться над чьими-то записями?..
Волкодав торопливо нашел в книге нужное место... И вот тут его ждало жестокое разочарование. "А еще повествуют о так называемых веннах, живущих в непроходимой крепи лесов, - писал великий Зелхат. - Мой достойный собеседник называл их наиболее дикими и грубыми из людей. И хотя я не одобряю и не придерживаюсь убеждения, будто один народ в чем- то уступает другому, следует все же..."
Читать дальше Волкодав не стал. Подобное чувство он испытал семь лет назад, когда вышел с каторги на свободу и впервые поднес к глазам зеркальце, желая посмотреть на собственное лицо. Он помнил себя улыбчивым ясноглазым мальчишкой. Из серебряного кружочка на него тяжелым, страшноватым взглядом смотрел матерый головорез, привыкший давать сдачи, когда жизнь его бьет...
Как гласила веннская пословица, нечего на зеркало пенять, коли рожа кривая. Волкодав вовремя вспомнил ее и поборол искушение немедленно положить книгу назад на прилавок. Он, правда, переменил мнение о ее подлинности и успел решить про себя, что торопиться с покупкой не стоило: книга все-таки была скорее всего поддельная. Кто-то воспользовался именем прославленного ученого, чтобы подороже продать собственные бредни. Ну не мог же, в самом деле, премудрый Зелхат написать подобную чушь?.. Тилорн, по крайней мере, никогда бы себе этого не позволил, а ведь Зелхат, если верить людям, был не глупее... Нахмурившись, Волкодав вернулся к оглавлению. И спустя некоторое время вновь перестал дышать. Одиннадцатый раздел книги обещал Замечания о горах вообще и сугубо о наипаче меж прочими удивительных, именуемых Самоцветными.
Дрогнувшее сердце пошло частыми глухими толчками. Волкодав сам потом не мог толком припомнить, как искал нужную страницу, - только то, что в это мгновение он успел твердо решить: покупаю. Поддельную там не поддельную. Покупаю и все. "Этот превосходящий всякое вероятие рассказ, - гласило начало одиннадцатой главы, - перенесен мною на долговечный пергамент со слов халисунца Синарка, проданного в подземные копи и выкупленного единоверцами из неволи..."
Дальше этих слов Волкодаву продвинуться не удалось.
- Я смотрю, - достиг его слуха веселый голос продавца, - ты так выдрессировал своего телохранителя, ученый собрат, что даже дикарь у тебя стал не чужд грамоты букв? Неужели эта обезьяна в самом деле умеет читать?..
Он говорил по-аррантски, на изысканном столичном диалекте, искренне убежденный, что понять его сможет только земляк. Волкодав бережно закрыл книгу и посмотрел сперва на одного, потом на другого. Я, значит, вам обезьяна. Лицо у него было деревянное, ничего не выражающее.
- Книга, которую ты листаешь, друг мой, вряд ли позабавит тебя, - уже по-нарлакски обратился к нему продавец. - Она слишком ученая. Вот, лучше возьми "Отверзение врат наслаждения, или Сто двадцать два способа восхождения по ониксовому столпу". Наемники часто платят мне вскладчину, чтобы я почитал из нее вслух, и неизменно остаются довольны...
- Да прочти ему что-нибудь, друг варвар! - засмеялся Эврих. - Иначе он не поверит!
А ты на голову встань и ногами подрыгай, мысленно ответил Волкодав, но вслух ничего не сказал. Я тебе не диковинная зверюшка, чтобы меня за деньги показывать. Он отыскал глазами пустое место, где среди теснящихся корешков надлежало красоваться переплету Зелхатова труда, дотянулся и молча вставил книгу на место. Потом повернулся к лотку спиной и начал, как полагалось телохранителю, обшаривать взглядом толпу.
- А говорить он у тебя умеет? - снова по-аррантски веселым шепотом осведомился торговец. Эврих неохотно отозвался:
- Умеет...
Они начали было снова беседовать, но разговор почему-то больше не клеился. Эврих отвечал односложно, а потом и вовсе раскланялся:
- Прости, любезный, мне пора.
Они двинулись прочь. Когда книгопродавец больше не мог их видеть и слышать, Эврих повернулся к Волкодаву и придержал его за руку.
- Друг мой, ну пожалуйста, не сердись! - проговорил он просяще, стараясь перехватить его взгляд. - Хочешь, вернемся и купим книгу, которую ты присмотрел?
Волкодав ответил ровным голосом:
- Нет. Не хочу.
Трактир назывался "Сегванская Зубатка", и вывешенная над входной дверью деревянная голова большой рыбы с преувеличенными зубами вполне соответствовала названию. Хозяин, правда, был не сегваном, а сольвенном, и звали его Стоум. Позже Йарра узнал, что это означало "умный, как сто человек". Брагелл с трактирщиком разговаривали на родном языке Стоума, который Иарра не понимал уже совершенно. Однако мальчик чувствовал, что сразу не приглянулся хозяину. Он попробовал посмотреть на себя как бы со стороны и решил, что Стоум, конечно, был прав. Это только отцу с мамой он был хорош всяким: и в синих пупырышках после целого дня на протоках, и в синяках, и шелушащимся после солнечного ожога. Кому еще мог понравиться немытый оборвыш, тощий, голодный, только отвернись - сейчас что-нибудь стибрит?..
- Из уважения к нашей дружбе, Брагелл, - говорил между тем Стоум. - Только из уважения к нашей дружбе я в самом деле готов был взять мальчишку для мелких поручений. Но, право, я полагал, ты приведешь ко мне... что-нибудь попристойнее...
- Твоя правда, он неказист, - вежливо кивал в ответ Брагелл. Его начищенная кольчуга ярко блестела на солнце, заливавшем задний двор трактира. Йарра стоял рядом с ним, держась чуть-чуть позади, и боялся лишний раз шевельнуться. Когда двое мужчин разом повернули головы и посмотрели на него, Йарра невольно съежился, втянул голову в плечи... - Да что глядишь, Стоум, не красную девку в жены берешь! - засмеялся вдруг Брагелл. - Испытай парня. Если окажется, что он не так честен, как я тебе тут расписывал, ты всегда можешь выгнать его... - Подумал и добавил: - Да и меня больше на порог не пускать.
Из кухни пахло съестным: трактир оправдывал свое название, Стоумовы стряпухи славились рыбными блюдами на весь Кондар. Сказать, что запах сводил Йарру с ума, значит ничего не сказать. Он только надеялся, что у него не слишком громко урчало в животе. Еще не хватало, чтобы услышали!
"Зубатка" соседствовала с многочисленными мастерскими. И распахивала свои двери как раз когда ремесленному люду приходит охота подкрепиться, а сделанного с рассвета уже достаточно, чтобы со спокойной совестью дать себе передых. Пока Брагелл уламывал хозяина, а Йарра пытался следить за разговором, чего-то боясь до постыдной дрожи в коленках (чего, спрашивается? ведь хуже не будет?..), во дворе появился молодой парень, смотревший за порядком в трактире. Стражник и вышибала кивнули друг другу, хотя и без особой теплоты. Как старые знакомые, но не друзья.
Парень-охранник важно прошелся вдоль забора, заглянул в кухонную дверь, просунулся внутрь, взял что-то и отправил в рот. Затем посторонился и шлепнул пониже спины молодую стряпуху, выскочившую за водой. Та игриво хихикнула, ничуть не обидевшись. Наконец вышибала прислушался к разговору хозяина со старшиной, понял, что речь гала о мальчишке, и воззрился на Йарру с высоты своего роста. Йарра тоже присмотрелся к нему, ведь это был человек, с которым, если все пойдет хорошо, ему предстояло делить и кров, и стол, и труды... Он сразу пожалел о насиженном камне возле ворот. И непременно попятился бы, не будь рядом Брагелла.
Во-первых, это был здоровенный верзила. И под кожей у него перекатывалось нечто вроде округлых валунков, которые море ворочает на берегу. Во-вторых, он, как многие молодые нарлаки - крепкие и не дураки подраться, - одевался в кожаную безрукавку на голое тело. Нарочно затем, чтобы ревнивые соперники (а также, конечно, влюбчивые девчонки) могли как следует полюбоваться мощными мышцами и замысловатой татуировкой на груди и плечах. В-третьих, вышибала удосужился побывать в мастерской какого-то бронника и по дешевке купил там клочья ржавых кольчуг. Расправил, тщательно вычистил и обшил ими свою безрукавку.
То есть, по мнению Йарры, ничего страшнее уже и придумать было нельзя...
- Ладно, - сказал наконец трактирщик Стоум. И уже по-нарлакски обратился к мальчику: - Иди-ка вымойся! Тормар! Покажешь ему?..
Тормар!.. Имя у парня оказалось такое же грозное, как и внешность. Йарра затравленно оглянулся на великана, указавшего ему рукой в угол двора, где помещалась маленькая портомойня. Брагелл проводил мальчишку глазами, улыбнулся и пошел за ворота, но Йарра этого попросту не заметил. Тормар лениво достал из колодца ведерко воды и с размаху окатил новичка, не дожидаясь, пока тот разденется. Наверное, он считал возню с мальцом бабским делом, недостойным воина и мужчины. Йарра торопливо содрал через голову липнувшую к телу рубашку. Потом скинул штаны, оставшись в одной набедренной повязке и отчаянно боясь, как бы стряпухи опять не начали выглядывать из-за двери. Народ его отца почитал прилюдное обнажение непристойным. Йарре понадобилось усилие, чтобы не уворачиваться от нового потока воды, ударившего в лицо. Вышибала ненадолго скрылся в клети и наконец бросил мальчику чистую сухую рубашку:
- Надевай.
Торопливо повиновавшись, Йарра вывернулся из промокшей набедренной повязки, распутал ее и стал отжимать. Рубаха была, в каких бегали нарлакские мальчишки, не достигшие возраста мужества: длиной пониже колена, с короткими обтрепанными рукавами. Штанов здешняя ребятня не носила. Оно и понятно. Народ отца жил в горах, там с малолетства лазили по кручам. Здесь не то.
Обноски, которые натянул на себя Йарра, должно быть, раньше принадлежали какому-нибудь пареньку раза в два толще него. Наверное, решил он, хозяйскому сыну, привыкшему к обильной еде. Ворот был слишком широк и все время съезжал на плечо, Йарра замучился его поправлять. Тормар понаблюдал за его усилиями и вдруг беззлобно расхохотался. Йарра отважился улыбнуться в ответ. Ничего страшного не последовало, и он заподозрил, что, может быть, все в самом деле еще пойдет хорошо... По крайней мере, лучше, чем было...
Эврих с Волкодавом, оба хмурые и очень недовольные друг другом, уже направлялись назад в "Нардарский лаур", где ждали их женщины, когда с середины торговой площади донесся ясный и чистый зов боевой трубы. Он разлетелся, кажется, по всему городу, легко заглушая гомон и гвалт. Люди непроизвольно обернулись на звук, и Волкодав в очередной раз подивился гению человека, первым придумавшего дать такой голос трубе, зовущей воинов на врага. Если перезвон жреческой бронзы уводил мысли к божественному, к неземным хрустальным вершинам, то этот серебряный клич властно проникал в сердце и ускорял его бег, выжигая все мелкое и лишнее, даруя крылья лететь на защиту чего-то родного, светлого и хорошего... и велика ли беда, если полет станет последним!.. Волкодаву случалось видеть, как под песню трубы у самых заскорузлых наемников, в обычной жизни неистовых похабников и выпивох, вспыхивал в глазах свет, которого вроде и заподозрить было нельзя...
На сей раз никто никого в смертельную битву, к большому счастью, не звал. Боевая труба подавала голос с дощатого помоста, сооруженного посреди торговых рядов, и держал ее обычнейший зазывала. Вот он опустил трубу, прижал ко рту сложенные руки и стал зычно приглашать народ насладиться несравненным искусством Слепого Убийцы и его прекрасной помощницы по имени Поющий Цветок.
Эврих поспешил вперед и начал проталкиваться поближе к помосту. Волкодаву ни на каких убийц смотреть не хотелось, но он последовал за аррантом. Не бросать же одного, в самом-то деле. Хотя Эврих изо всех сил старался встать от него подальше и вообще всячески показывал, что никакая опека ему отнюдь не нужна. Случись что, потом себе не простишь... И почему мы с ним без конца грыземся из-за чепухи, ведь на самом-то деле кого угодно друг за друга сожрем?..
Между тем на деревянное возвышение вышла очень красивая черноволосая девушка, одетая по-халисунски - в просторную рубашку из пестрого шелка и такие же шаровары. Мужская половина толпы загудела от нескрываемого восторга, а Волкодав подумал, до чего все же здорово каждый народ умел придумывать для своих женщин одежду, наилучшим образом соответствующую их красоте. Девушка обошла небольшую площадку гибким шагом прирожденной танцовщицы, и повсюду, где она проходила, кондарцы и заезжие гости гулко хлопали по доскам ладонями, что-то выкрикивали, смеялись, бросали ей под ноги монеты. Поющий Цветок знай шествовала вперед, наигрывая на деревянной свирели и не обращая никакого внимания на неумеренные мужские восторги. Потом вдруг выгнулась назад так, словно хребет у нее вовсе отсутствовал, и продолжила свой путь на руках. Со стороны казалось, будто ходить вниз головой для нее было едва ли не привычнее, чем на ногах. Волкодав улыбнулся, представив, как десятки зрителей вспомнили толстых неповоротливых жен, оставшихся дома. В это время в задней части помоста работники начали воздвигать широкий деревянный щит. Он мешал любоваться ловкостью девушки, и в толпе начался возмущенный ропот. Недовольные выкрики и угрозы делались все громче. Наконец пришлось вмешаться зазывале: он объяснил, что никого не собирались обидеть, щит был необходим для выступления. Люди замолчали и полезли друг другу на головы, тесня счастливчиков, устроившихся спереди и по бокам.
Тут в руках у девушки словно сами собой появились два блестящих кинжала. Даже Волкодав с трудом поспел разглядеть, когда это она успела извлечь их из ножен, спрятанных в складках объемистых шаровар. Опираясь на одну ладонь. Поющий Цветок дала зрителям убедиться в отменной остроте лезвий: подкинула в воздух тонкую ленточку и рассекла ее на лету. А потом пошла по помосту, всаживая свои кинжалы и крепко держась за рукояти. При этом она не выпускала изо рта свирели, двигая ее губами туда и сюда и как-то умудряясь извлекать осмысленную мелодию.
- А теперь смотрите, смотрите, любезные гости!.. - выкрикнул зазывала. - Такого вы больше нигде не увидите!.. То, что она сейчас вам покажет, когда-то давно умели еще две девушки, но обе они погибли, зарезавшись насмерть!..
Поющий Цветок перевернула кинжалы. Теперь они упирались в доски рукоятями: тонкие девичьи пальцы держались прямо за лезвия. Кто-то рядом с Волкодавом прошептал "Колдовство!.." и принялся осенять себя священным Знаком Огня. Венн только усмехнулся. Госпожа КанКендарат некогда учила его останавливать стиснутыми ладонями удар вражеского меча, и он знал, что колдовства тут не было и в помине. Был навык умного тела, решимость и очень много работы. Поющий Цветок не спеша пересекла помост, прыжком встала на ноги и улыбнулась впервые за все представление... Народ взорвался восторженным криком. По доскам градом застучали монеты. Волкодав не очень удивился, заметив между ними крупный золотой местной чеканки. Он и сам протянул руку к поясу, но вовремя вспомнил, что там больше не было кошеля. Венн пошарил в кожаном кармашке, нашел четыре завалявшихся медяка и сначала постеснялся их бросить. Потом передумал и два все-таки метнул.
- Смотрите, смотрите, почтенные! - радовался зазывала. - Та, что сейчас услаждала вас своим мастерством, - всего лишь маленькая помощница великого Слепого Убийцы. Смотрите, смотрите, он идет сюда!.. Он уже здесь!..
Бронзовокожая девушка легко перебежала к задку помоста, нагнулась вниз и подала руку кому-то невидимому из толпы. Последовало движение, и на помосте рядом с гибкой красавицей вырос черный, как сажа, мономатанец. Его тело прикрывал лишь пестрый шелк на бедрах, так что цвет кожи можно было рассмотреть без труда.
Волкодав никогда не бывал в Мономатане, но знал по рассказам, что там обитали весьма различные племена. Были совсем черные и посветлее. Были такие, чей рост не превышал полутора аршин, а волосы вились тугими пружинками. И настоящие великаны, с прямыми волосами и светлоглазые. Слепой Убийца выглядел не то чтобы великаном: если Волкодав еще не потерял глазомера, роста они с ним были почти одинакового. И успели нажить примерно поровну седины. Да, кажется, и шрамов на теле. Венн присмотрелся... Волосы мономатанца густой волнистой гривой падали на спину и лицо. Вот он поднял руку и не спеша убрал их со лба, чтобы все могли убедиться в его слепоте. Глаз у чернокожего попросту не было. Вообще никаких. Поперек лица, как раз там, где полагалось быть векам, пролег уродливый грубый рубец.
Толпа вздохнула, задвигалась, люди стали показывать пальцами. На родине Волкодава считали зазорным любопытно пялиться на калек и жалостливо ахать по поводу телесных увечий. Венн заметил медленную усмешку, скривившую губы мономатанца. Этот был воином. И, похоже, обычаи его племени не так уж сильно отличались от веннских. Волкодав невольно подумал: а если бы меня изуродовали и заставили поворачиваться под сотнями взглядов, как бы я себя вел? Наверное, так же... Только вряд ли я стал бы выступать перед народом... А впрочем... когда припрет нужда искать пропитание для себя и подруги...
Угадать, какого рода искусство собирался показать людям Слепой Убийца, было нетрудно. К поясу, ногам и предплечьям чернокожего было пристегнуто ремешками множество ножен. Пристегнуто не по-воински - в слишком красивом порядке, не для удобства, а так, чтобы понравилось зрителям. Из ножен торчали разноцветные черенки нескольких десятков ножей. Поющий Цветок провела мономатанца в переднюю часть помоста и показала, где край, а сама отбежала назад и встала возле щита. Раскинула руки и с улыбкой продела их в кожаные петли, приколоченные к доскам.
- Смотрите, любезные! - вновь закричал зазывала. - Спешите полюбоваться несравненным искусством, которое не покинуло великого воителя даже после того, как его лишили богоданной способности видеть солнечный свет!..
Он держал в руках нечто вроде длинной удочки из прочного тростника с твердым шариком на конце. Мономатанец вытащил из ножен первый нож и несколько раз подкинул его на ладони. Зазывала протянул удочку и постучал по щиту. Шарик соприкоснулся с досками в каких-то полутора пядях от головы улыбавшейся девушки. Мужчина еле успел отдернуть удочку в сторону: брошенный нож впился в дерево, чуть не перерубив трость. Несколько мгновений толпа потрясение молчала, потом раздалось дружное аханье. Волкодав только покачал головой. Он видывал потешных бойцов, развлекавших народ якобы смертельными поединками; когда приключалась настоящая заваруха, толку от них обычно было немного. Так вот, кем бы там ни был этот Слепой Убийца, беспощадные схватки он знал не понаслышке. И его мастерство вправду стоило того, чтобы им любоваться.
Поющий Цветок стояла спокойно и неподвижно, полностью доверяя товарищу. Так же, наверное, как и он ей доверял, когда она водила его за руку. Блестящие лезвия одно за другим втыкались рядом с ее телом и головой. Мономатанец метал их то с разворота, то в стремительном кувырке, то двумя руками одновременно. Он ни разу не промахнулся даже на палец. Ножи входили точно туда, куда указывал металлический шарик. Волкодав ощутил смутный укол зависти. С открытыми глазами он справился бы не хуже. Но вот с завязанными?..
Надо будет попробовать...
Он представил себе, как они с Эврихом стали бы подобным же образом зарабатывать себе на прокорм, вообразил арранта прислоненным к какой- нибудь бревенчатой стенке - и даже развеселился.
Когда у Слепого Убийцы остался последний нож, зазывала подал девушке стебелек белой ромашки, и она взяла его в зубы, повернув голову боком. Народ понял: предстояло нечто совсем необыкновенное. И примолк, затаив дыхание.
- Почтенные! - уже не прокричал, а громко проговорил зазывала. - О том, что сейчас предстанет вашим глазам, вы, без сомнения, будете рассказывать внукам. Я только попрошу вас, добродетельные, хранить тишину, дабы у метателя ножей не дрогнула рука от случайного возгласа или свиста. Ибо то, что мы сейчас вам покажем, причинило безвременную погибель уже шестерым прекрасным помощницам Слепого Убийцы. Эта - седьмая...
Шарик на конце тростниковой удочки снова начал выстукивать, постепенно приближаясь к тонкому коротенькому стебельку. Мономатанец пристально вслушивался, стоя неподвижно, словно черное изваяние... и тут в разных концах толпы почти одновременно засвистело сразу два человека.
Метатель вздрогнул... Жилистая рука, свисавшая вдоль бедра, дернулась вперед неловким судорожным движением... Нож полетел!..
В народе отчаянно закричали. У десятков людей мелькнуло перед глазами видение девичьего тела, безжизненно сползающего на помост, привиделась даже струйка крови, текущая на живот как раз из-под левой груди...
Поющий Цветок не шелохнулась. Нож с шипением рассек воздух и вошел в дерево возле самых ее губ, так, что она наверняка осязала холодок, шедший от лезвия. Начисто срезанная головка ромашки, кружась, упала на доски. Что тут началось!.. Крики испуга сменились восторженным ревом. Добрые кондарцы уже изловили обоих свистунов и со вкусом пересчитывали им ребра. Волкодав накрыл ладонью Мыша, взволнованного зрелищем драки. Венн нимало не сомневался, что шестеро помощниц, якобы загубленных чернокожим, существовали только в воображении зазывалы. А свистунам наверняка заплатили вперед. В том числе и за неизбежные синяки. Зато народ прямо-таки сходил с ума от радостного облегчения и щедро метал на помост полновесное серебро...
Волкодав разыскал в кармашке два оставшихся медяка и тут увидел Эвриха, проталкивавшегося в его сторону. Венн сразу насторожился: сказать, что с арранта слетела вся его недавняя спесь, значило выразиться бледно и слабо. На нем попросту лица не было. Когда Эврих подобрался вплотную, Волкодав понял причину. С пояса арранта вместо денежного кошеля свисал короткий хвостик ремешка. Ремешок был опрятно перерезан очень острым маленьким лезвием. Скорее всего, монеткой с заточенным краем. Любимым орудием карманников всех больших городов.
- Так, - только и сказал Волкодав. Наверное, Эврих побеспокоился проверить мошну, лишь когда настало время вознаградить искусство метателя.
- Я... - начал было Эврих, но ничего больше выдавить не сумел. Вид у него был совершенно пришибленный.
Волкодав не стал его попрекать. Деньги ведь от этого не вернутся.
- Иди домой, - сказал он Эвриху. - Скажи Сигине, что мы тут надолго задержимся.
Аррант нерешительно поднял зеленые глаза:
- А ты?..
- А я, - сказал Волкодав, - еще погуляю.
Так случилось, что испытание честности Йарры произошло в тот же день. По какой-то причине народ хорошо налегал на лепешки, купленные у булочника, торговавшего по ту сторону площади. Сначала Стоум слегка рассердился, возревновав: у него в трактире пекли не хуже. Потом сообразил, что люди макали в подливку и знай похваливали ровно те лепешки, которые у самого булочника расходились почему-то с трудом, хоть даром их отдавай. Поняв свою выгоду, Стоум решил прикупить еще корзинку. И получилось так, что все служанки оказались заняты. Тормар, правда, подпирал плечом дверной косяк и бездельничал, сложив на груди руки, ибо посетители вели себя тихо... Но не его же, действительно, посылать!
Скрепя сердце Стоум подозвал Йарру, вытиравшего отмытые миски ("Эй, как тебя там!"), и, когда тот подбежал, сунул ему несколько монет и широкую плетеную корзинку без ручки.
- Сходишь через площадь, в пекарню... В ту, где над входом маковый крендель. Купишь двадцать лепешек, вот таких. Понял?
- Понял... - прошептал Йарра.
Он знал эту пекарню. Несколько раз бегал туда за пирожками для стражников, и там его, случалось, даже угощали подгоревшим сухариком. Йарра схватил корзинку и деньги и помчался во всю прыть. Посередине площади гомонила большая толпа, окружившая возведенный на скорую руку помост. Там, должно быть, происходило что-то очень интересное, но Йарра даже не повернул головы. В одной рубашонке, без привычных штанов, он чувствовал себя голым. Так и казалось, будто все только и смотрели на его ноги. Йарра постарался не думать об этом. Ну и пускай смотрят. Наплевать. Голый пленник, выставленный на потеху врагам, тоже может держаться героем.
Булочник узнал его и вслух удивился, увидев беспризорного оборванца при деле. Йарра от волнения позабыл трудные нарлакские слова, но заставил себя не растеряться. Протянул монетки, указал на стопку горячих румяных лепешек и дважды поднял десять растопыренных пальцев.
- А не лопнешь? Куда тебе столько, малыш? - засмеялся пекарь. Он сам месил тесто вместе с работниками и потому к пятидесяти годам не нажил благополучного брюшка, только лысину, влажно блестевшую возле жаркой печи.
- Стоум... трактир... люди кушать, - выдавил Йарра.
- А-а! - понимающе кивнул хозяин пекарни. И принялся ловко укладывать лепешки в принесенную Йаррой плетенку. - Что же он тебе такую корзинку дал маленькую, паренек? Смотри не растеряй, пока донесешь!
...Не было на свете народа, у которого такое доброе вроде предостережение не называлось бы емко и коротко: оговор. Пекарь, конечно, сообразил, что упускает барыш. Йарра же испугался и стал думать о том, как непременно уронит лепешки, идя обратно в "Зубатку". Тем более что корзину Стоум дал ему действительно слишком мелкую. Кругляки душистого печева высились кучкой, готовой развалиться при первом неосторожном движении... А долго ли с кем-нибудь столкнуться посреди людной площади, в суетливой толпе?..
Йарра поклонился пекарю и пошел, крепко сжимая двумя руками плетенку и внимательно глядя под ноги. Ни вправо, ни влево он по- прежнему не смотрел. Потому и не обратил внимания на стайку лоботрясов несколькими годами постарше себя самого. Зато они к нему присмотрелись очень даже пристально и начали подталкивать друг друга локтями. Никто из них не мучился голодом. Им было просто нечего делать. К тому же Кондар, как все порядочные города, делился на концы по числу деревушек, некогда стоявших на его месте. Оттого-то среди своих кончанских любой горожанин чувствовал себя надежно и хорошо, зато в чужом конце - почти как во вражеском становище. Особенно если этот горожанин был босоногий сирота, неспособный как следует за себя постоять и не ждущий помощи от других... Зачем, спрашивается, приблудышу с Восточных ворот забредать на Середку? Только себе лиха искать. Ну так пусть знает следующий раз!
Корзинка постепенно делалась все тяжелее. Йарра прижал локти к животу, стараясь двигаться осторожнее. Когда ему подставили ногу, он не сразу сообразил, что запнулся и падает: был слишком занят, оберегая драгоценную ношу. Потом тело попробовало удержать равновесие, но оказалось поздно, да и подножка была уж очень умелая. Йарра не издал ни звука, лишь мысленно закричал от отчаяния и несправедливости. Краем глаза он заметил круглое веснушчатое лицо, расплывавшееся в довольной улыбке. Он не разжал рук, не попытался смягчить удар о каменную мостовую. Плетенка сама вспорхнула с ладоней и, медленно вращаясь, полетела вперед... На этом Йарра зажмурился, но даже сквозь плотно сжатые веки увидел, как она шлепается на заплеванные булыжники, как тяжело подскакивают пышные румяные лепешки и летят в пыль, в вонючие лужи... погибают под топчущими ногами...
Он в кровь разбил локти, но боль не сразу добралась до сознания. Он ощущал только, что это был конец всему на свете и ему, Йарре. Он ждал глумливого хохота, ибо успел понять: сбили его намеренно. Однако вместо хохота послышался какой-то разочарованный вздох. Потом испуганный вскрик. И шорох удирающих ног. Йарра открыл глаза.
В двух шагах от себя он увидел того самого венна, что утром входил в городские ворота. Венн не спеша выпрямлялся, бережно держа на ладонях корзинку с лепешками. Он поймал ее возле самой земли, припав к мостовой змеиным движением воина, уходящего от удара меча. Лепешки высились непотревоженной горкой. Йарра мимолетно подумал: вот уж кто нипочем не уронит, хоть вдесятером ноги ему подставляй. Летучая мышь, невозмутимо сидевшая у венна на плече, уже принюхивалась к добыче. Йарра видел, как шевелился и влажно подрагивал любопытный нос.
Мальчик поднялся и встал перед чужеземцем, глядя ему в глаза и беспомощно сжимая кулаки. Как говаривали про таких дома: пришли да взяли - и поминай как звали. Не отдаст ведь. И управы на него... Тормара позвать?.. Пока туда да обратно, а и пойдет ли еще, чего доброго, оплеуху отвесит и с места не сдвинется. И как потом жить?.. Даже назад к Восточным воротам уже не сунешься: срам...
- Куда нес? - неожиданно спросил венн, и Йарра понял, что Отец Небо сотворил еще одно чудо. Второе за полдня. Чудо состояло в том, что венн говорил на языке отца Йарры. Потом произошло третье чудо. Венн протянул вздрогнувшему мальчику его плетенку: - Держи... Пошли, провожу, пока опять не обидели.
Йарра уже привык, что люди, посулив что-нибудь, в последний момент отдергивали ладонь... От человека, говорившего на языке его отца, грех было ждать подлости. Он протянул руки и взял корзинку. Его трясло, губы прыгали, но он не заплакал. Он повернулся и молча пошел к трактиру Стоума. Венн зашагал следом. В двух шагах от порога, когда уже виден был стоявший при двери Тормар, Йарра запоздало сообразил, что венна следовало бы поблагодарить, и остановился. Плетенка мешала как следует поклониться, и Йарра просто нагнул голову и впервые за долгое, долгое время прошептал на родном языке:
- Спасибо, достойный человек...
Он так привык изъясняться на ломаном нарлакском, а то и вовсе немо размахивать руками, что эти простые слова изумили его самого. Как все- таки удивительно и прекрасно, когда можно к кому-то обратиться словами настоящей речи, зная, что тебя поймут. И ответят. Йарра вспомнил, сколько раз его лупили за "тарабарщину", на которой, по мнению местных, впору было изъясняться только нечистому духу. Он даже успел подумать: завтра этого венна уже здесь не будет, а значит... значит...
Вот тут он заплакал. Слезы, которые, как он полагал, у него давным- давно пересохли, явились неизвестно откуда, точно оживший родник, закипели в глазах и потекли вниз по щекам. Он отвернулся вытереть скулы о задранное кверху плечо и потому не заметил странного выражения, промелькнувшего во взгляде рослого венна. Волкодав, давно отученный кого-то бояться, поневоле вспомнил самого себя в его возрасте. Таким же мальцом, замордованным людьми и жизнью и не разумевшим чужих языков, даже по-сольвеннски - с пятого на десятое. Когда его первый раз продали торговцу рабами, там вообще не было никого, кто понимал бы настоящую речь, одни саккаремцы да восточные вельхи. Так он и молчал целыми днями, пока тому же торговцу не продали взъерошенного, пегого от синяков Волчонка...
Они вошли в трактир, и Йарра, шмыгая носом, сразу двинулся к стойке. Тормар окинул Волкодава подозрительным взглядом, но ничего не сказал. Венн, в свою очередь, по-деловому присмотрелся к охраннику. Он отнюдь не забыл, как искал работы в Галираде три года назад. Умел он многое, но никому его умения так и не пригодились. Приличные люди перво-наперво замечали рубцы от кандалов, украшавшие его руки и шею. Волкодав не верил в сказки и не питал надежд, будто кондарский народ относился к беглым каторжникам по-иному, нежели добрые галирадцы. В Галираде, правда, он чем-то глянулся молодой кнесинке, и та наняла его телохранителем. Чтобы этакая благодать да вдруг повторилась?.. В Кондаре им с Эврихом предстояло самим о себе позаботиться.
Вот потому-то Волкодав и приглядывался к охраннику, оценивая, на что тот способен.
Вытащив медяк, он купил кусок белого хлеба, кружку молока, взял лишнее блюдце для Мыша и устроился в уголке. У вышибалы Тормара было могучее тело взрослого мужчины, плечи казались покатыми из-за крутых мышц на загривке. Но на толстой мускулистой шее сидела голова с лицом, достойным пятнадцатилетнего проказника. У парня был широкий курносый нос, а когда он улыбался, становилось заметно, что один передний зуб как бы отступал назад из общего ряда. и рот выглядел щербатым. Это только усиливало впечатление. Такому, кажется, только дома сидеть, при мамке и бабушке. Без устали копать огород, жарко краснеть на смешки соседских девчонок и получать по спине полотенцем за сдернутый с доски кусок сладкого пирога... Волкодав знал, что скорее всего ошибается. На поясе у Тормара висел здоровенный кинжал, и вряд ли следовало сомневаться: парню уже приходилось пускать его в ход. А мозолистые руки очень хорошо умели и кости ломать, и задирать девкам подолы...
Служанки сновали туда и сюда, трактирщик согласно обычаю обходил комнату, спрашивая гостей, всем ли довольны. Когда он подошел к Волкодаву, венн сказал ему:
- Пусть Священный Огонь никогда не погаснет в твоем очаге, добрый хозяин. У тебя умелые кухарки и расторопные слуги. Вот только охранник, по-моему, не очень хорош...
Стоум тяжко вздохнул, отлично понимая, куда клонит разукрашенный шрамами посетитель.
- По мне, так довольно хорош, - сказал он, постаравшись, чтобы слышал Тормар. - Здесь еще не шалил ни один лихой человек, которого мой страж не сумел бы отвадить. Лучше ты попытай счастья, Друг, где-нибудь по соседству!
Плох тот трактирщик, который не заступится за уже нанятого вышибалу, не примет его сторону, выпроваживая новичка. Работники верно служат хозяину, но и хозяин должен вставать горой за тех, кто ест его хлеб. Иначе никто к нему не пойдет, ни у кого ему веры больше не будет.
Тормар между тем расправил плечи и подбоченился, улыбаясь. Он понял, что ему собирались бросить вызов. Поняли это и все остальные, кому случилось закусывать нынче в трактире. Стоум еще надеялся потихоньку выпроводить венна, а народ уже обрадованно шумел, в охотку отодвигая столы и убирая скамейки. Кто-то вовсю бился об заклад, сравнивая молодцов. Волкодав, немало помотавшийся по белому свету, не мог припомнить страны, где бы не собирала толпы стычка громил, спорящих из- за теплого места. Ему, правда, сразу показалось, будто кондарцам подобная забава перепадала исключительно редко. Так оно и было на самом деле, но причину он вызнал лишь погодя.
- Это кто тут шумит? - спросил Тормар, подходя и останавливаясь в двух шагах. - Ты, что ли, дядя? А не пошел бы ты по-хорошему?..
Волкодав был старше его самое большее лет на пять, но внешность венна увеличивала видимую разницу.
- Все может быть, - сказал он дружелюбно. - Если прогонишь.
Посетители трактира загалдели громче прежнего. Вызов был принят. И подтвержден.
Согласно обычаю, спор вышибал должен был происходить без оружия. Тормар отстегнул ножны с кинжалом и положил их на стойку. Волкодав снял меч, снял боевой нож и оставил на Божьей Ладони. Мыш поднял нос от блюдца и так исполнился важности происходившего, что даже решил оставить любимое лакомство на потом. Облизал мордочку и вскочил на ножны - стеречь. Сторожем он был
очень надежным.
Волкодав повел глазами по сторонам, запоминая, что где. Начнется схватка, небось станет некогда озираться. Он заметил смуглого светловолосого мальчика, которого встретил на площади. Мальчик подсматривал в кухонную дверь, из-за спин побросавших работу стряпух. На его лице, одном-единственном, был ужас. Прочий народ смотрел с алчным любопытством, почти так же, как возле помоста, где Слепой Убийца метал отточенные ножи. Попадет? Не попадет? И много ли будет крови, если вдруг что?..
...Хозяйке Судеб было угодно, чтобы в течение нескольких последующих дней пересуды и кривотолки о поединке в "Сегванской Зубатке" распространились по всему городу. За это время простой рассказ успел обрасти множеством невероятных подробностей. И надо сказать, что действительные события тому способствовали. Люди, проходившие мимо трактира, видели, как внезапно шарахнулась легкая занавеска из рогожной ряднины, висевшая в двери от мух, и наружу кубарем выкатился Тормар. Именно выкатился, выбежал как-то боком, словно на шее у него висела пятипудовая гиря и эту гирю вдруг повело в сторону - только поспевай подставлять под нее ноги!.. Внимательный взгляд заметил бы, что он очень старался устоять, но не смог и наконец растянулся на пыльной мостовой во весь рост. Он сейчас же вскочил и с рычанием устремился назад, внутрь трактира.
- Да сговорились они! - послышался возмущенный крик из-за порога. - А ну, давай мои деньги назад!
Отскочившим было прохожим тут же сделалось интересно, кто с кем сговорился, чьи деньги надо было немедля отдать и, главное, каким таким ветром из двери вынесло Тормара. Народ устремился ко входу в "Зубатку", но слишком проворным пришлось быстренько расступаться, ибо занавеска взметнулась опять. На сей раз Тормар вылетел "рыбкой": сильные руки смягчили удар, но воздух со свистом вырвался из груди, и кое-кто из мальчишек якобы видел своими глазами, как железная кольчуга на его безрукавке высекла искры из мостовой. Он поднялся не сразу. Сперва подобрал под себя ноги и постоял какое-то время на четвереньках, мотая головой и хрипло дыша. Потом выпрямился, сжал кулаки и вновь двинулся внутрь трактира.
Сгрудившийся люд отбросил и смел занавеску, напирая и жадно заглядывая через порог. Самые молодые и наглые сунулись в окошко, по летнему времени свободное от тяжелого ставня. Людские тела совсем перекрыли дорогу солнечным лучам, но на стенных полицах, озаряя углы, ярко горели масляные светильнички.
Счастливцы, которых схватка вышибал застигла внутри заведения, жались вдоль стен, забравшись на скамейки и сдвинутые столы, и вовсю подзадоривали спорщиков. Рослый бородатый венн стоял посередине трактира, спокойно опустив руки, а на него, по-борцовски пригнувшись, грозно шел Тормар. Больше ни в каком сговоре их не подозревали.
Люди видели, как кулак Тормара устремился к челюсти венна. Молодой вышибала, в общем, свой хлеб у Стоума ел не зря. Заезжие корабельщики, охочие бить посуду и затевать безобразия, время от времени на собственном опыте убеждались: кулаки у Тормара были что надо. Венн, похоже, оказался человеком бывалым и оценил их по достоинству. Что он сделал дальше, мало кто успел уследить. Иные из мужчин, знавшие, как это, когда тебе в подбородок врезается нечто вроде кувалды, не удержались и сморгнули, отдергивая головы. Венн не стал ни шарахаться, ни отскакивать. Наоборот, он вроде шагнул чуть в сторону и даже вперед, сделав отстраняющее движение левой рукой... Кулак вспорол пустой воздух, пройдя выше, чем следовало, зато венн, как по волшебству, возник за спиной у кондарца и крепко схватил его за ворот, осаживая назад. Тормар взмахнул руками и выгнулся, силясь устоять... увы, к тому времени его ноги успели пробежать вперед чуть-чуть дальше, чем следовало. Остановленное тело не исчерпало движения - ноги взлетели, отрываясь от пола. Тормар понял, что падает, и уже помимо собственной воли схватился за руку венна...
И тот, под дружно грянувший хохот, почти ласково опустил его на пол, усыпанный, как было принято у сольвеннов, соломой.
- Ты хороший противник, - сказал он Тормару. - Ты дрался честно и славно. - И повернулся к Стоуму: - Я победил твоего парня не один раз, а трижды. Ты попрежнему утверждаешь, что мы сговорились? Или что твой прежний вышибала ничем не хуже меня?
Трактирщику возразить было нечего, но и согласием отвечать почему-то до смерти не хотелось. Тут кто-то из зрителей злорадно стегнул проигравшего:
- Ты слабак, Тормар! Только вид делать горазд, а так тебя всякий...
Венн сразу оглянулся в ту сторону:
- Кто сказал? Иди сюда, покажи нам, слабакам. Говоривший, конечно, выйти не пожелал, а люди только пуще захохотали, тыча пальцами в незадачливого насмешника. Наверное, он поставил деньги не на того и теперь не мог смириться с потерей. Тормар не стал дожидаться, пока Стоум вслух заявит о найме нового охранника. Он поднялся на ноги и пошел в дверь, зло отшвырнув кого-то с дороги.
- Я беру этого человека, - комкая в ладонях передник, громко объявил Стоум. - Он получает свое место согласно обычаю и закону...
Волкодав кивнул ему и вернулся забрать оружие. Мыш уже доедал свой хлеб с молоком. Хозяин был цел, и на добро никто не покушался, так о чем беспокоиться?.. Волкодав устроил меч за спиной, прошагал через комнату, где уже расставляли в обычном порядке потревоженные столы, и занял подобающее место возле двери.
Когда все более-менее успокоилось и на нового вышибалу перестали пялить глаза, Стоум подошел к нему и тихо, но с большим чувством проговорил:
- И что за нелегкая вынесла тебя из лесу, венн? Один убыток от вашего племени, с какой стороны ни поглядеть!.. Да ты знаешь, что со мной теперь будет? Парень, которого ты прогнал, это ж был Сонморов человек!..


Эта подлая жизнь не раз и не два
Окунала меня. В кровищу лицом.
Потому я давно не верю в слова,
И особенно - в сказки со счастливым концом.

Надо ладить с людьми! Проживешь сто лет,
Не погибнув за некий свет впереди.
Четверть только протянет сказавший "нет":
Уж его-то судьба навряд ли станет щадить!

Если выжил герой всему вопреки
И с победой пришел в родительский дом,
Это - просто чтоб мы не сдохли с тоски,
Это - светлая сказка со счастливым концом.

Если прочь отступил пощадивший враг
Или честно сражается грудь на грудь -
Не смешите меня! Не бывало так,
Чтобы враг отказался ножик в спину воткнуть.

Если новый рассвет встает из-за крыш
И любовь обручальным сплелась кольцом,
Это - просто чтоб ты не плакал, малыш,
Это - добрая сказка со счастливым концом.

Если в гибельный миг прокричал "держись!"
И собой заслонил подоспевший друг -
Это тоже все бред, ибо учит жизнь'.
Не примчатся друзья - им, как всегда, недосуг.

Но зачем этот бред не дает прожить,
От несчастий чужих отводя лицо?..
А затем, чтоб другому помочь сложить
Рукотворную сказку со счастливым концом.



8. Сонмор


Волкодаву не нравилось нарлакское слово "трактир". По его разумению, оно происходило от "тракта": так в этой стране именовали дороги. А чего хорошего можно ждать от дороги?.. Ну то есть, конечно, в веннских лесах уже мало кто верил, что, отправившись из дому в путь, денька этак через три как раз и притопаешь пешком на тот свет. Тем не менее ни один венн не стал бы строить избы на заброшенной старой дороге. Кому же охота, чтобы ушло из дому согласие, достаток, здоровье?.. Да какое там строиться! Никто здравомыслящий даже дерево, выросшее на былой тропе, не срубил бы для хорошего дела. Не будет добра!
Как после этого в трезвом рассудке назвать по имени дороги место, где люди едят? Где они хлеб в руки берут?.. Даже сольвенны и те были умней. Они подавали пищу в "храмах корчемных", то есть "домах для еды", или попросту - харчевнях, корчмах...
Такие, впрочем, рассуждения отнюдь не мешали Волкодаву благополучно торчать, подпирая косяк, у двери, исправляя службу охранника. Гораздо больше надоедали ему беспрестанные жалобы Стоума, хотя его стенания он благополучно пропускал мимо ушей. Что взять с сольвенна?.. Да еще с перепуганного. Трактирщик ждал скорого и жестокого разорения. Виноват в котором был, конечно, опять-таки Волкодав.
Причина Стоумовой боязни оказалась очень проста. Когда разразилась Последняя война и весь белый свет ополчился друг против друга, у кондарских ворот задымил кострами один из бесчисленных отрядов Гуриата Великого, достигший нарлакской державы. Тогдашний государь конис был человеком несильным и отстоять Кондар не надеялся. По счастью, сыскался лихой вожак из народа, сумел воодушевить и горожан, и окрестных жителей, сбежавшихся под защиту городских стен. Звали его Сонмор. Когда же прекратились сражения и кондарцы разогнали неудачливых завоевателей по лесам, - Сонморово воинство оказалось не у дел. И потому спустя время начало беспокоить купцов, возивших что-то по оживавшей стране, повадилось шалить в тех самых деревнях, которые некогда защищало. Сонмора в конце концов поймали да и, не памятуя о былых заслугах, повесили. Его люди, не смирившись, избрали себе нового предводителя и... назвали его Сонмором. Чтобы никто даже думать не смел, будто храбрый разбойник вправду погиб. Так и повелась в Кондаре легенда, гласившая, что веревка на самом деле оборвалась и лихой предводитель остался жить вечно.
С тех пор прошло двести лет, но и до сих пор "ночной правитель" Кондара, принимая на воровском сходе этот почтенный сан, забывал свое прежнее имя и становился Сонмором. Письменной истории не велось, но, если верить людям с хорошей памятью, нынешний Сонмор был тридцать девятым по счету. Государь конис даже не пытался поймать его и водворить за решетку. Ибо полагал, что худой мир тут воистину был лучше доброй ссоры. С известным всему городу воровским вожаком порою кое о чем удавалось договориться. УЖ всяко лучше, чем иметь дело с сотней мелких воришек, неспособных ни к какому согласию!..
Так вот, Сонмор много чем в Кондаре заправлял наполовину открыто. Все знали: это его вооруженные молодцы хранили порядок в трактирах и на постоялых дворах. И получалось у них до того хорошо, что хозяева сами рады были платить каждодневную дань. Платил и Стоум. До того злосчастного дня, когда явился бессовестный венн и, воззвав к древнему праву, выгнал вон Тормара.
Стало быть, вот почему кондарцы так редко видели у себя дома сравнение вышибал, развлекавшее народ в других городах...
- Ты знаешь хоть, что со мной теперь будет?.. - чуть не заплакал Стоум, едва только Волкодав успел обосноваться возле двери. - Теперь сюда знаешь какие громилы придут?.. Тебя в двери выкидывать!..
- Может, и придут, - сказал Волкодав безразлично.
- Еще им в ножки поклонишься, если смилосердствуются не зарезать...
Вот это уж вряд ли, подумал венн. Но промолчал.
- А мой трактир?.. - продолжал Стоум. - Голые стены оставят и хорошо если крышу!.. Чтоб впредь таких, как ты, голодранцев перехожих на порог не пускал...
- Еще в чем я виноват? - хмуро спросил Волкодав. - Может, это я тебя насильно трактирщиком сделал? И жить здесь заставил, не в Галираде?..
Стоум полагал также, что ни один горожанин, даже самый голодный, нипочем больше не сунется в его заведение. Кому охота связываться с обреченным? Ходящим под топором?..
Вот тут сольвенн ошибался. До самого вечера народу на улице было вдесятеро против обычного. Вся Середка успела прослышать про чужака, не струсившего выгнать Сонморова человека. Всем хотелось на него посмотреть. А того пуще хотелось дождаться, когда придут выгонять его самого. Но ведь трудно чего-то ждать возле трактира, не заходя внутрь и не покупая хоть рыбной булочки перекусить. Так и вышло, что стряпухи со служанками сбились с ног, а когда дверь наконец заперли и Стоум пересчитал выручку, глаза у него полезли на лоб. Настолько удачного дня "Зубатка" уже давно, давно не видала!
Деньги Стоум считал, как и полагалось, в присутствии вышибалы. Тормар при этом обычно выпроваживал из комнаты всех остальных. Венн никого гнать не стал, так что кухарки, поварята и даже Йарра могли видеть, как трактирщик откладывает десятину для государя, потом оговоренную долю каждого из работников. Мальчику на побегушках никакой доли не полагалось. Может быть, позже, если заслужит... Пока Стоум обещался подкармливать его, но не более.
- А мальчишке? - неожиданно спросил Волкодав. - Он за целый день не присел.
Благоразумный хозяин с ним в спор пускаться не стал, рассудив, что денег сегодня полно, подумаешь, серебряный четвертак, а завтра венна все равно здесь не будет. Йарра до боли сжал в кулаке нежданно доставшееся сокровище и стал думать, где бы его схоронить. Этак, чего доброго, еще и наберется на дорогу домой!
Стоум стянул завязки кожаного мешочка и вдруг вновь опечалился едва не до слез:
- Ой, кабы до утра-то красного петуха во двор не пустили...
- Не пустят, - возразила Зурия, самая старшая и самая толстая стряпуха, державшаяся с хозяином почти на равных. Никто, кроме нее, не умел варить мелкую рыбку с маслом и уксусом, отчего тушки становились ломкими и обретали удивительный вкус. - Зачем им? - сказала она. - Сожгут, ведь и платы больше не будет!
Стоум покачал головой:
- А чтобы другие боялись... Помнишь, как халисунца Тиртама в прошлом году? Он тоже говорил, что ему охраны не надо...
- Сонмор, - сказала стряпуха, - по ночам не наказывает. И потом... ну, сожжет он тебя, а что люди подумают? Как есть решат - нет у Сонмора молодцов одному венну шею скрутить! Ему это надо?
Она хитро подмигнула Волкодаву. Тот улыбнулся в ответ. Он уже выяснил, что толстуха умела на славу готовить веннский кисель.
Про себя он полагал, что поджигать "Зубатку" действительно не станут, но на всякий случай вызвался ночевать во дворе. За лишнюю денежку.
- Завтра сюда придет один мой друг... - сказал он трактирщику, когда Зурия накрыла вечерять. Стоум, багровея, подавился куском.
- Еще такой же, как ты?..
- Нет, - усмехнулся Волкодав. - Не такой. Он аррант. Он очень ученый. Он знает все языки и на каждом написал книгу. А еще он лекарь и звездослов. И он, я так думаю, тоже захочет добыть серебра тебе и себе. Ты не прогонишь его, если он сядет где-нибудь в уголке?..
Сольвенн со стоном закатил глаза, но потом вдруг отчаянно махнул рукой - дескать, а пропадай оно все пропадом! - и разрешил.
Иарра сперва никак не мог собраться с духом и подойти к грозному венну. Мало ли что он за него заступился на площади, вдруг теперь погонит!.. Много позже, разбираясь в себе и вспоминая тот вечер, Йарра поймет, что боялся на самом деле не окрика и не затрещины. Он их довольно к тому времени вытерпел. Но вот если бы человек, говоривший на языке его отца, на поверку оказался жестоким и несправедливым, как все... Такое пережить было бы и в самом деле непросто. Однако новый вышибала за целый вечер ни на кого не накричал, никого не ударил. А для Йарры даже отговорил денежку. И постепенно сирота наскреб в себе достаточно мужества, чтобы подойти к венну и прошептать:
- Ты сегодня дрался с Тормаром... У тебя на рубашке кровь проступила... Совсем чуточку, незаметно... Больно тебе?
- Терплю, - сказал Волкодав.
Йарра исчез на кухне, чтобы скоро появиться с большой ложкой постного масла. Мамино средство, много раз помогавшее ему самому.
- Дай помажу...
- Рубашка запачкается, - отказался венн. Кровь с полотна кое-как еще отстирывалась, масло же...
- А я вотру, чтоб не пачкалось, - пообещал Йарра. - Я тихонько... Тебе больно не будет...
Волкодав полагал, что и так не умрет из-за нескольких разошедшихся швов, но обижать мальца не хотелось.
- А где твой друг? - осторожно смазывая располосованную спину, спросил Йарра. - Он знает, что ты здесь устроился?..
Волкодав обернулся и внимательно посмотрел на мальчишку.
- Нет, - проговорил он медленно. - Пока не знает. Он рад был бы известить Эвриха и остальных, но бросать трактир не годилось. Про себя он рассчитывал, что слухи о происшествии в "Сегванской Зубатке" достигнут ушей его спутников как раз к завтрашнему утру и Эврих немедленно прибежит узнавать, во что еще ввязался неотесанный варвар.
- Я все ему передам... - по-прежнему шепотом предложил мальчик. - Ты мне скажи только, где его разыскать...
- А не обидят на улице? - спросил Волкодав. Солнце уже село, а до казенных светильников, вроде тех, что ночь напролет горели в саккаремской столице Мельсине, здесь еще не додумались. Или додумались, но денег отвалить никто пока не желал.
- Не обидят, - ответил Йарра. - Раньше нападали, но нынешний Сонмор... Он не велел нападать по ночам и грабить прохожих... Я сам слышал, Тормар рассказывал.
Волкодав объяснил ему, как добраться до "Нардарского лаура" и кого там спросить. Йарра помялся немного, потом раскрыл ладошку и протянул ему свой драгоценный четвертак:
- Пожалуйста... подержи у себя...
И подумал, уже убегая по улице, что более надежного хранилища ему точно не выдумать.
Проводив Йарру, Волкодав принес из камина горящее полено и утвердил посередине двора. Назавтра предстояли новые испытания. Венн отступил на положенные девять шагов и медленно обратил к головне развернутую ладонь, направив внутреннюю силу вперед. Пламя метнулось, фыркнуло и погасло, точно задутое ветром. Волкодав глубоко вздохнул несколько раз, сосредоточился и резко толкнул перед собой воздух, мысленно вообразив, как взлетает с земли и кувыркается прочь обугленная деревяшка...
Головня осталась торчать. Еще горячие угли рдели в потемках, по ним пробегали волны, и казалось, что венну подмигивало большое красное око.
Волкодав закрыл глаза, представил на месте головни надсмотрщика Волка, возненавидел его всей силой души и метнул вперед свою ненависть, повторяя попытку.
Ничего не получилось.
"Бою дай! Бою!.." - ревели снизу, из-под высокого обрыва, мужские низкие голоса. Женские, чистые и высокие, вторили им отчаянным, веселым и воинственным визгом. Девки и мужатые бабы тоже вышли на лед Светыни. В праздничных кожушках, в расшитых боевых рукавицах стояли они чуть-чуть в стороне от мужского тяжеловесного строя. Кому не охота потешиться в великий день Корочуна, погреть кулачным искусством душу и плоть да хоть мало помочь светлому Богу Солнца в его ежезимнем борении с Темнотой?..
Беловодская Светынь впадала в море великим множеством рукавов, среди которых главенствовали два: Большая Светынь и Малая. Люди жили по матерым берегам и на островах, и все, кого разделяли хотя бы узенькие протоки, величали друг дружку "зареченскими". Поселение в устье реки считалось городом, но это была простая дань памяти, обычай, возникший еще до обособления миров и сохраненный доселе, ибо не дело покидать установления предков. Никакого города, то бишъ неприступного укрепления от врагов, со стеной и всякими воинскими приспособлениями, здесь так и не выстроили. От кого огораживаться? От добрых людей?..
Зуйко, правда, рассказывал волкодаву о замшелых развалинах крепости, еще различимых в лесу на скалистом острове в нескольких верстах от города: Варохова внучка успела сводить туда местная ребятня. Руины, по единодушному мнению горожан, помнили Великую Тьму. И самых первых поселенцев, бежавших в эти места от потопов и разрушений, случившихся после падения небесной горы. Те люди еще не знали, что им придется бояться только дикого зверя, и первым долгом возвели на острове кром. Теперь от него остался лишь глиняный вал, добротно прокаленный огнем и оттого еще не до конца расплывшийся от снегов и дождей.
Зимние сражения стенка на стенку испокон веку устраивали на Светыни, в самом широком месте, где Малая расставалась с Большой. Там было спокойное, ничем не нарушенное течение и надежный лед до самой весны.
"Бою дай! Бою!.."
Почтенные старейшины концов со своими болъшухами уже прошли между готовыми сдвинуться потешными ратями, строго напоминая нерушимый закон: рукавиц не снимать, гирек и монет в кулаках не таить, по лицу и голове не охаживать, лежачих не трогать. Иначе получится уже не бой во славу Богов, а драка без толку и красоты, достойная бессмысленных пьяниц. Бойцы величаво кивали, но каждый отлично знал: в этом году, как и в прошлом, и в позапрошлом, и вообще всегда, у кого-нибудь непременно возобладает лихой задор. Придется скопом ловить, вразумлять и, спустив для сраму портки, выпроваживать с поля долой.
Волкодав любовался сходившимися кулачниками с высокого берега, где стояли и сидели на припасенных скамеечках небойцы. Венн жадно глядел вниз: происходившее на льду напоминало ему дом. Как же любили Серые Псы побаловаться потешным боем с ближними и дальними соседями - Барсуками, Синицами, Снегирями! Особенно по весне, в светлый день Рождения Мира, когда растущий день становится равен ночи!.. Такой бой - услада Богам и людям добро. Парни с восторгом следят за отважными и ловкими девками, девки усматривают могучих и сметливых парней, дедушка Волкодава рассказывал маленькому внуку, как впервые встретился с бабушкой..,
"Бою дай! Бою!.."
Глядя сверху, венн помимо собственной воли начал переминаться с ноги на ногу, поводить плечами... Резкая боль почти сразу остановила его, вынудила нахохлиться в уютном тепле негнущейся овчинной шубы до пят. Волкодав только-только оправлялся от ран и был совсем еще слаб. выздоравливал он медленно, и нынче ему всего второй или третий раз позволили выйти из дому. Куда уж тут кулаками размахивать...
Потеху всегда начинали подростки и молодые девчонки. Для затравки они кидались снежками, потом сходились вплотную. И уж за ними, раззадорившись и раскачавшись, с утробным гулом сшибались взрослые стенки.
Эврих сидел рядом с венном и, прикрыв глаза, подставлял лицо яркому зимнему солнцу. Вниз он не смотрел. По его глубокому убеждению, битва, затевавшаяся на льду, не могла быть предметом любования для образованного человека. Просвещенные арранты признавали кулачные схватки только один на один, в благородной наготе и с руками, обмотанными ремнем. вот где поистине было чем восторгаться. Город, вскормивший знаменитого атлета, гордился земляком. Имена героев, отошедших от дел, высекали на каменных плитах... Но биться не ради состязания, не до непременной победы, - просто ради красоты схватки да для того, чтобы якобы помочь божественному светилу, никак не зависящему от людей?.. Ну уж нет. Соплеменники Эвриха давно выросли из младенчества.
Молодой книгочей не мог понять только одного: почему Тилорн, перед которым он преклонялся, радостно и в охотку принял приглашение спуститься на лед?.. Звездного странника, правда, в мужскую стену не взяли, - сноровка не та! - и мудрец присматривал за ребятней:
кабы не расшалились, вгорячах не взялись разбивать друг другу носы. Внимательно глядевший Волкодав вскоре заметил, как один из мальчишек, обиженный попавшим по лбу снежком, зло устремился на супротивника. Тилорн сейчас же обернулся к нему. Но не так, как оборачиваются на дружеский оклик. Это было настоящее движение воина, мощное движение всего тела, начавшееся от бедер. Ученый даже не стал простирать руку и восклицать "ха!". И без того парнишку сдунуло с ног, кувырком унесло в сугроб...
Когда окончилась рукопашная и победителей торжественно выкупали в круглой "солнечной" проруби, а со льда подобрали последнюю шапку, все вместе двинулись домой. Тилорн обнимал за плечи румяную, раскрасневшуюся, счастливую Ниилит. Волкодав, даже несмотря на толстую шубу озябший от сидения на одном месте, завидовал им и тоскливо думал о том, что, верно, нескоро еще обретет прежнюю силу. Если, конечно, ему вообще суждено ее обрести. Он бы уж показал местным бойцам, не ведавшим, по его наблюдениям, куда там добродетельного кануиро - даже и боннских ухваток "за вороток да в крапиву"...
Впрочем, воину не годится хвастать умением, и Волкодав поспешно подправил недостойную мысль. Не местным он стал бы показывать, а Бога Солнца порадовал бы зрелищем могучих бойцов, во славу Его летящих в разные стороны. Так, как принято было у него дома...
"Ну, поворотило солнце к весне, - зачерпывая горсть чистого снега и растирая лицо, весело проговорил Эврих. - Теперь только дождаться силионского корабля. Он всегда приходит во время весеннего похолодания, когда море посылает последнюю снежную бурю. Мой Учитель будет счастлив послушать твои рассказы, Тилорн... Ты ведь не был в Аррантиаде?"
Тилорн мотнул отросшими платиновыми кудрями:
"Нет. Ни в том мире, а в этом - уж и подавно, - И повернулся к молча слушавшему Волкодаву: - друг мой, а ты с нами поедешь?"
"Нет, - сказал венн. - Не поеду".
И дело было даже не в том, что Эврих как бы обнес его приглашением. Просто он давно уже наметил себе совсем иное путешествие, гораздо более важное, чем какой-то там Силион с его знаменитой библиотекой. Еще осенью, впервые понадеявшись выжить, Волкодав загадал себе отправиться вверх по здешней Светыни. Земли двух миров были не совсем одинаковы, но сходства оставалось все же гораздо больше, чем накопившихся различий. А значит, стояли где-то там и холмы, поросшие соснами и дубами... родные братья тех, среди коих по ту сторону Врат обитали когда-то Серые Псы... И кто знает, вдруг...
Ниилит и Тилорн взялись было его уговаривать и расспрашивать, в чем дело, но скоро отстали. Поступки свои, по давнишней привычке, Волкодав редко объяснял вслух. Даже лучшим друзьям. Мало ли чьего слуха может достигнуть произнесенное слово, мало ли кто даже и в Беловодье надумает сглазить затеянное... встроить так, чтобы роду Серого Пса не нашлось места и на этой земле...
Конечно, нового вышибалу пришли выгонять уже на следующий день. "Зубатка" только-только успела открыться, как сразу два плечистых молодых человека в видавших виды кожаных безрукавках переступили порог. Волкодав вежливо посторонился. Стоум то ли узнал обоих, то ли просто мигом догадался, кто такие пожаловали. Тут же вынес обоим бесплатного пива, во всеуслышание заявив:
грех, мол, спрашивать денег с таких пригожих ребят. Пригожие ребята охотно взяли кружки, подцепили из корзинки по горсти соленых крендельков и стали пить, поглядывая на венна. Тот был безоружен. Меч в завязанных ножнах и боевой нож при нем покоились за стойкой, на вбитом в стену деревянном гвозде. На ножнах меча висела и крепко спала, закутавшись в крылья, большая летучая мышь.
Эврих сидел за столом возле прохода на кухню. На это место все равно не садился никто из гостей, если был хоть какой-нибудь выбор: кому любо, чтобы над головой то и дело проплывали подносы с едой либо с грязной посудой! Перед Эврихом стояла стеклянная чернильница и лежал десяток отточенных перьев, гусиных и тростниковых. От Волкодава не укрылось, что Тилорново перо-самописку аррант держал в сумке. Наверное, не хотел лишнего любопытства, вполне способного завершиться обвинением в колдовстве. А может, после вчерашнего просто боялся, как бы под шумок не украли...
Вошедший в "Зубатку" рослый белобрысый сегван повертел головой, словно что-то высматривая, и направился прямо к Эврихову столу.
- Ты, что ли, грамотей тутошний? - услыхал Волкодав.
- Верно, господин мой, - учтиво и с большой готовностью отозвался аррант. - Ты желаешь составить письмо? Или обратиться к судье?..
- Мой судья у меня при бедре висит, - проворчал сегван и похлопал по ножнам меча, на которых болтался такой же ремешок с биркой, как и у самого Волкодава. - А вот письмишко не повредило бы. Так ты точно грамоте разумеешь или врешь, чтобы денежки выманить? Знаю я вас, писцов: наскребете каракулей - и поминай, как звали...
- Ты видишь меня в первый раз, так почему ты находишь возможным подвергать сомнению мою честность? - вежливо обиделся Эврих. - Я тебя пока еще ничем не подвел.
- Когда я иду наниматься, мне тоже не больно-то верят на слово, - ответил сегван. - Всегда велят сперва показать, на что я способен. А ну-ка, напиши на клочке... - тут он произнес ругательство, весьма длинное и непотребное. - И пускай другие прочтут, верно ли ты написал!
- Я не буду бесчестить свое перо словами, оскорбляющими Богов и людей! - уперся аррант. - И я думаю, ты тоже не всегда размахиваешь мечом, когда нанимаешься. Иной раз бывает достаточно назвать людей, готовых за тебя поручиться. Ведь так? Вот и здесь есть люди, могущие подтвердить мою правоту!
- Ну и кто же? - поинтересовался сегван. - Такой же грамотей-обманщик, как ты? Сознайся лучше, что писать не умеешь, я и пойду. Даже морду бить тебе не стану...
- Вот кто за меня поручится, - гордо произнес Эврих и указал ему на Волкодава, стоявшего возле двери.
Сегван повернулся, отыскал взглядом невозмутимого вышибалу и долго не сводил с него глаз. Эврих поистине мог бы со всей определенностью сказать, что именно переваривал его медленный разум. Наемник увидел перед собой не какого-то умника, малопонятного и оттого не внушающего никакого доверия. Отнюдь! Возле входа стоял человек, с которым они были одного поля ягоды. Венн, в отличие от арранта, выглядел понятным и объяснимым. Его слово могло кое-что значить.
- Тебе нечего беспокоиться, почтенный, - сказал хозяин трактира, как раз подошедший поставить перед наемником пиво. - Они вправду знакомы. Это венн привел сюда грамотея и попросил дать ему заработать.
Сегван взял пиво, пробормотал что-то о доверчивости, которая однажды непоправимо сгубит его, и наконец кивнул Эвриху. Ладно, мол. Так уж и быть.
- На каком языке господин мой желает писать? - поинтересовался Эврих. - Желает ли он запечатлеть благородную речь Островов? Или, может, на саккаремском, мономатанском, аррантском?
- А по-сольвеннски разумеешь? - спросил сегван, усаживаясь поудобнее.
Волкодав отвернулся, пряча ухмылку. Недолго же выдалось Эвриху разгуливать беззаботным путешественником, в охотку пишущим на досуге о разных диковинах, встреченных по дальним краям. Голод не тетка, пирожка не подаст. Вот и сиди, гордый мудрец, сочиняй для сегванского наемника письмо к каким-то сольвеннам...
Косясь на арранта, он между тем пристально наблюдал за Сонморовыми парнями. Сторонний человек, правда, счел бы, что венн не обращал на двоих никакого внимания. Стоял себе и стоял, поглядывая то внутрь, где ранние посетители не столько ели и пили, сколько ждали, что будет, то на улицу, где уже начал останавливаться любопытный народ...
- "Неклюд, мать твою через тын и корыто! Охота бы мне знать, какого дерьмового рожна..." - начал диктовать белобрысый сегван.
- Господин мой, - осторожно кашлянул Эврих. - Тебе, несомненно, известно, что люди как-то лучше понимают смысл писем, если те начинаются, ну, например... "Государю Неклюду сердечный привет от..." От кого передать ему привет, господин?
- Больно длинно заворачиваешь, - насупился сегван. - Побольше денег хочешь слупить?
- Деньги - прах, - сказал Эврих. - Мне гораздо важнее, чтобы досточтимый Неклюд знал: к нему обращается человек, умеющий не только махать мечом, но и красно выражаться. Твое племя, насколько мне известно, всегда ценило умение управляться со словом!
- Досточтимый!.. - фыркнул сегван. - Старая задница Неклюд меня и так знает как облупленного. Прочтут ему твое письмо, еще решит, подменили. Как говорю, так знай себе и царапай!
- Ты можешь вставить нечто известное только тебе и ему, чтобы никто не вообразил, будто тебя или письмо подменили, - упорствовал Эврих. - Ни за что не поверю, что тебе самому не хочется составить письмо, достойное не простого рубаки, но предводителя сотен!
Побагровевшему сегвану определенно хотелось громыхнуть по столу кулаком, но что-то мешало. Наверное, вовремя сказанные слова насчет предводителя сотен.
- Ты своим мечом не копаешь землю под столбики для палаток, - продолжал аррант. - Вот и я, обмакивая перо, предпочитаю нарушать чистоту листов чем-то таким, чего мне не придется стыдиться... - И воинственно придвинул чернильницу: - Так от кого, господин мой, передать Неклюду привет?
- От Гарахара, - несколько оторопело ответил сегван. Он смотрел на сероватый лист, сделанный из расплющенной сердцевины мономатанского камыша, так, словно Эврих собирался вершить над ним колдовские обряды. Возможно даже, до наемника начало медленно доходить, что перед ним сидел совсем не обязательно раб, решивший заработать деньжат и выкупиться из неволи, и не беспортошный бродяга, негодный к более достойному ремеслу. Жизнь уже объяснила Гарахару, что с людьми непонятными и притом не дающими вытирать об себя ноги - лучше считаться...
- Да! - спохватился Эврих. - Прости, почтенный, но мне еще надо бы знать, в какие края и каким способом отправится твое письмо!
Тут уж сегван подозрительно встопорщил жесткие, как щетка, усы:
- Это-то тебе зачем, ты!.. Для кого выпытываешь? Эврих спокойно улыбнулся. Причина его спокойствия стояла возле двери и, сложив на груди руки, косилась через плечо на раздраженный голос наемника. На самом деле Эврих полагал, что дружба с трактирным вышибалой являлась не лучшим украшением для ученого, пишущего книгу в Силионскую сокровищницу знаний. Однако бывали моменты, когда тяжелый, точно ладонь, взгляд венна необъяснимым образом успокаивал и утешал...
- Неправда, я ничего не выпытываю, - с достоинством возразил Эврих сегвану. - Просто если твоему посланию предстоит путешествовать с голубем, я подберу лист наиболее тонкий и легкий. А если морем, не лучше ли употребить плотный пергамент и чернила, презирающие морскую сырость, брызги и даже случайное погружение в воду? Правда, это будет стоить чуть-чуть дороже...
Некоторое время Гарахар остолбенело молчал.
- Вот что, малый... - сказал он затем, и Волкодав расслышал в его голосе даже некоторую нотку почтения. - Ты человек, как видно, в самом деле ученый... Слушай, давай я тебе расскажу, какое у нас вышло дело, а ты уж сам умными словами напишешь?..
Тут разом стукнули о дубовую стойку кружки двоих пришедших по Волкодавову душу, и хозяин сейчас же осведомился:
- Довольны ли желанные гости? Вкусно ли было пиво, рассыпчато ли печенье?
От венна, присматривавшего краем глаза, не укрылось, как он потел.
- Пивом твоим хоть государя кониса потчуй, - простосердечно ответил младший из "желанных гостей". - И крендельки что надо. Небось, сыр овечий в тесто кладешь? Моя мама тоже вчера...
Старший ворчливо перебил:
- Вот только охранника ты себе, Стоум, дрянного завел. Сменить надо бы.
Хозяин "Зубатки" начал комкать в ладонях чистый передник. Заступаться за Волкодава и перечить Сонморовым людям у него не было ни малейшей охоты. Но и от обычая отходить не годилось.
- Место у двери принадлежит тому, кто крепче за него бьется, - старательно отводя глаза, произнес он древнюю формулу. - Всякий трактирщик радуется спорам достойных бойцов, стремящихся ему послужить...
Люди за столами согласно зашумели, но не особенно громко. Им и дракой полюбоваться хотелось, и боязно было Сонмора обозлить. Только один, здоровенный усмарь, неистребимо пропахший кислыми кожами, увесисто прихлопнул ладонью:
- Тормар не сам отсюда ушел, и этот, как его, не разговоров слушаться станет!
Следом за могучим усмарем подал голос близорукий красильщик.
- А я слышал, - проговорил он тихонько, - Сонмор велел уважать то, что чтили наши отцы...
- Это кто сказал? Мы не чтим? - осердился старший. Он собирался добавить, что, мол, сейчас и почтит Волкодава согласно всем старинным законам, но в это время народ на улице зашумел, приметив что-то даже более интересное, чем в кои веки раз поспорившие вышибалы.
Венн оглянулся. Вдоль каменного забора шла Поющий Цветок. На ней по-прежнему красовался наряд уроженки восточного Халисуна, то есть просторная сорочка и широкие шаровары. Только сшитые из обычного льняного полотна, а не пестрые шелковые, как давеча на помосте. А за девушкой, привычно положив руку ей на плечо, шагал незрячий мономатанец. Его одежда тоже мало чем напоминала вчерашнюю, позволявшую любоваться точеным лоснящимся телом. Мягкие башмаки, холщовые штаны, вязаная накидка поверх рубахи... По мнению венна, Нарлак был довольно теплой страной. Уроженца жаркой Мономатаны наверняка донимал холод.
Появление Слепого Убийцы и его прекрасной помощницы вызвало понятное любопытство в народе, и Волкодав не стал исключением. Он даже сказал себе, что, уж верно, нашел бы о чем поговорить с метателем блестящих ножей, если бы только тот захотел с ним познакомиться. Но с какой стати такому знаменитому и славному человеку знакомиться с простым вышибалой?..
Потом Волкодав невольно поискал глазами при нем ножны с несколькими ножами, но не нашел. Это заставило его призадуматься. Он был почему-то уверен, что без оружия слепой не ходил. Но вот где он прятал его?.. Волкодав не единожды служил телохранителем и такую вещь, как припрятанный нож, обычно распознавал с первого взгляда. Бывали, правда, случаи, когда и он чуть было не ошибался. Венн мысленно перебрал их, и то, что он припомнил, его весьма огорчило. Человек, способный так скрыть на себе оружие, чтобы Волкодав не сразу нашел, навевал немалые подозрения. Оставалось предположить, что калека прожил сложную жизнь. И, уж конечно, был далеко не столь беззащитен, как кто-нибудь мог вообразить...
- Пойдем дальше, - негромко сказала своему спутнику Поющий Цветок. - Здесь сейчас драка будет, по-моему. Она говорила по-халисунски, и Волкодав ее понимал. Мономатанец отозвался с усмешкой:
- А кто боится драки?
- Я боюсь, - свела темные брови Поющий Цветок.
- Ну да, - хмыкнул он. - Тебя послушать - и как только меня до сих пор не пришибли? Ладно, давай заходи внутрь. Я есть хочу.
Девушка еще колебалась. Волкодаву очень хотелось, чтобы они зашли, и он с поклоном сказал ей на ее языке:
- Драки не будет, достойная госпожа. Дело в том, что я нанялся хранить здесь порядок, а другим людям это не нравится, вот они и пришли меня выгонять. Тебе и твоему другу поистине ничего не грозит.
- Во имя Лунного Неба!.. - вырвалось у нее. Мономатанец крепкой рукой сжал девичье плечо:
- Слышала?.. Я надеюсь, жареную камбалу здесь подают? Или только зубатку?..
- Подают, мой господин, как же не подают! - вмешался выглянувший Стоум. Он, конечно, тоже боялся назревавшего сражения, но подобного гостя упускать не годилось. - Какую ты предпочитаешь? В сухарях или в тесте? А может, по-сегвански, с луком, в горшочке?.. Моя стряпуха сама с Островов, она знает, как правильно приготовить. Зурия! Зурия, быстро сюда!..
"УМНЫЙ, как сто человек" хорошо понимал: народ наплюет на любую опасность и даже на гнев Сонмора и валом повалит в трактир, где можно близко рассмотреть знаменитого Слепого Убийцу. А если еще удастся подольститься и уговорить его что-нибудь этакое показать... Стоум даже решил про себя, что в этом случае покормит его даром.
Важная Зурия выплыла из кухни, принеся с собой целое облако запахов. Сложила под передником маленькие пухлые руки и с непроницаемым видом принялась слушать наставления метателя ножей, любившего, как видно, вкусно поесть. Две молодые служанки обносили пивом и закусками стоявший на улице люд. Сонморовы костоломы и те засмотрелись на мономатанца и на какое-то время забыли про Волкодава. Он молча косился на них, потом решил напомнить о себе.
- Высоко ставит меня Ночной Конис, - проворчал он, обращаясь к старшему. - Двоих сразу прислал...
У него дома всегда полагали, что надо сперва сделать дело, а развлекаться - уже потом.
- Это ты сам много о себе понимаешь! - враждебно отрезал кондарец. И кивнул на младшего, сложением и возрастом напоминавшего Тормара: - Драться будет он! А я - смотреть, чтобы по чести!..
Волкодав понял это так, что подробности изгнания Тормара достигли внимательных ушей и бить его на всякий случай пришли все-таки двое. Только не хотят впрямую о том говорить. Он улыбнулся, показывая выбитый зуб:
- Ну так что? Долго разговоры разговаривать будем?.. Рассерженный кондарец повернулся к нему и сцапал одной рукой за грудки, отводя кулак для удара. Но не ударил. Что-то подхватило его под локоть, и миг спустя он с изумлением обнаружил, что стоит постыдно скрючившись и упирается носом в собственное колено. Которое, кстати, мешает согнуться еще ниже и уберечь левую руку, готовую вот-вот затрещать.
Пока он соображал, что такое случилось и как с этим быть, Волкодав выпустил его и насмешливо проговорил:
- Ты ведь драться, по-моему, не собирался.
Кондарец еще не успел толком разогнуться, когда его младший приятель прыгнул к венну без предупреждения, взвившись с места, как кот. Он, наверное, полагал, что преимущество нового охранника состояло в быстроте. Он ведь не слыхал вразумлений Матери Кендарат: Напавший на мастера кан-киро проигрывает не потому, что напал медленно или неудачно. Просто потому, что напал...
Волкодав себя мастером не числил. И с некоторых пор вообще сомневался, позволено ли было ему прибегать к светлому искусству, дарованному людям во имя Любви. Тем не менее с рукой Сонморова парня, метко выстрелившей венну в живот, произошло неведомо что. Каким образом возможно заломить кисть, сжатую в увесистую кувалду, осталось совершенно неясным. Однако венн совладал. Прыгнувший кот оказался пойман за хвост. Вынужденный спасать руку, молодой нарлак опрокинулся навзничь и, крутанувшись по полу, как выскользнувший из ладони веник, закатился под ближний стол, прямо под ноги усмарю. Пинать его не стали - все же Сонморов человек! - но встретили хохотом.
Разбуженный Мыш поднял голову, огляделся по сторонам, сладко зевнул и опять спрятал мордочку в крылья.
Старший, покинутый Волкодавом разминать локоть, забыл про собственные болячки и подскочил к обидчику сзади, желая сгрести за шею.
В честном споре вышибал так поступать не годилось.
- Сзади, венн! - закричало сразу несколько голосов. - Оглянись!..
Среди тех, кто пожелал предупредить его, была и Поющий Цветок. Волкодав не стал оборачиваться. Зачем? Намерения противника, оставшегося за спиной, были бледнйми сполохами красноватого пламени: и не глядя ясно, что затевает. Венн качнулся вперед, чтобы кондарцу пришлось тянуться за ним, а потом вскинул руки и неожиданно осел на колени. Почти тотчас вновь грянул хохот, да такой, что со стенных полиц хлопьями посыпалась сажа. Ибо старший, принужденный к неловкому прыжку, врезался в младшего, как раз встававшего с пола. И, конечно, унес его обратно под стол.
- А еще говорил, драться не собираешься, - покачал головой венн. - У твоего Сонмора все люди такие лживые?..
Старший, чернея, опустил руку к поясным ножнам. Волкодав следил за ним с очень неприятной усмешкой.
Стоум, вернувшийся за стойку, попятился как можно дальше.
- Любезные мои, любезные, только крови не надо... Только крови не надо, прошу вас!..
- Не будет никакой крови, - пристально глядя на парня, пообещал Волкодав.
Тут вскочил на ноги младший, и они ринулись в битву уже вдвоем. Действовали ребята, ничего не скажешь, согласно. Волкодав отступил чуть в сторону и еще раз призвал к ним милосердие Богини Кан. То есть вмазал крепких ребят друг в дружку и в пол. А потом быстро присел между их головами, держа перепутанные руки и не давая ни приподняться, ни отползти. Старший еще держал нож, но пальцы вывернутой кисти не смогли воспротивиться. Волкодаву даже не потребовалось разжимать их: раскрылись сами. Он просто вынул из ладони красивый резной черенок.
- Таких вышибал вроде вас, - буркнул он, - грех в приличном месте держать. Которые чуть что на смирных людей ножи достают...
Эврих поднял голову от листа, на котором выводил письмо, и смотрел на Гарахара с плохо скрываемым нетерпением. Наемник до того увлекся схваткой, что остановился на полуслове и, кажется, забыл, о чем вообще шла речь. Поющий Цветок на ухо пересказывала мономатанцу происходившее перед стойкой. Слепой Убийца одобрительно кивал головой. Было слышно, как люди, толпившиеся на улице, требовали новостей у тех, кто сумел всунуть голову в дверь или в окошко. Народ за ближними столами одобрительно гудел, по полу разом прокатилось несколько мелких монет. Не грех и отблагодарить за потеху. Йарра мигом подобрал монетки и припрятал для венна.
Волкодав тем временем поворачивал и рассматривал отобранный нож. Нож был самый настоящий боевой, в добрых полторы пяди длиною. Такое оружие пускать в ход, споря из-за места в трактире, - самое распоследнее дело. Волкодав посчитал, что безнаказанно спускать подобное не годилось, и хотел уже велеть молодцам расстегивать пояса, принимая великое посрамление, - но тут Эврихов сегван неожиданно возмутился:
- Да обман это все! Я обоих в драке видал!.. Этих запросто не сшибешь!..
К нему обернулись, и он с горячностью продолжал:
- Вот так они и заставляют все больше платить! Только вид делают, что будто кулаками машут, а сами сговорятся и...
Это было уже прямое оскорбление, равно задевавшее и венна, и его супротивников. Первым побуждением Волкодава было предложить сегвану выйти к стойке и подтвердить сказанное делом, как надлежит воину и мужчине. Однако плох вышибала, затевающий свары с гостями. Да и негоже ввязываться в новое дело, не довершив начатого.
- Сымайте-ка пояса, - сказал он, выпуская Сонморовых громил, ерзавших и кряхтевших на усыпанном соломой полу. Те сразу вскочили. Обоих трясло от ярости и унижения, но делать было нечего. Пришлось расстегивать блестящие пряжки и бросать ремни с ножнами под ноги победителю. Сами потеряли достоинство, сами превратили обычную схватку охранников в настоящую драку. Не на кого пенять.
Венн тем временем соображал, как быть с сегваном, но тут ему на выручку пришел близорукий красильщик.
- Я слышал, - проговорил он, обращаясь к наемнику, - у двери трактира может встать любой человек, который того пожелает и сумеет свое желание отстоять. Вот ты кричишь, венн с кем-то сговаривался. Может, тебе на его место охота?
- Или сядь и не возводи напраслину ни на него, ни на великого Сонмора, - добавил усмарь.
Побежденные, злобно проталкивавшиеся к дверям, остановились послушать. Не убегать же, когда речь заходит о чести вождя.
Гарахар посмотрел на арранта, на неоконченное письмо...
- Я тебя подожду, господин мой, - с улыбкой сказал ему Эврих. - Поразмыслю покуда, как лучше изложить твое дело...
Пришлось наемнику перелезать через скамью и идти к стойке. Волкодав бросил за нее отвоеванные пояса и выпрямился навстречу. Меч у сегвана был, конечно, завязан, но молодцы вроде него очень не любят ходить с пустыми руками. Сам привык людей обижать, вот ему и мерещится - сейчас нападут. Волкодав, раздосадованный, что не справился с мономатанцем, живо обшарил его глазами с головы до ног. Наметанный взгляд вмиг отметил высокие, под самое колено, сапоги и чуть-чуть оттопыренное правое голенище. Что у него там? Дубинка?..
Сегван нагнулся, не спуская с него глаз, и вправду сунул пальцы внутрь сапога. Как и ожидал венн, это оказалась дубинка. Не очень длинная, гладкая, утолщенная кверху, с круглой шишечкой на рукояти, чтобы в драке не выскальзывала из вспотевшей ладони. Подобное оружие в Кондаре почему-то не запрещали носить при себе. Меч завязывай и на луке чтобы никакой тетивы, а дубинку - пожалуйста. Видно, тех, от кого зависел запрет, ни разу такой штуковиной по головкам не гладили. А трудное это дело, наверное, составить об оружии толковый закон. С одной стороны, в самом деле незачем вроде расхаживать по городским улицам с копьями и мечами. С другой стороны, этак можно дойти до того, чтобы на всякий случай руки вязать. Ибо руки, если поразмыслить, сами по себе оружие хоть куда...
Гарахар перехватил дубинку привычным движением многоопытного бойца, взгляд стал напряженным.
- Спрятал бы ты ее, парень, - предостерег наемника Волкодав. - Сгодится еще!
- Позови же свою жену, венн, я ее... - рявкнул в ответ Гарахар. Дубинка, зажатая в крепкой руке, мелькнула вперед.
Волкодав успел по достоинству оценить удар, направленный в горло. Таким ударом, достигни он цели, не то что человеческое тело - стену можно проткнуть... Нет, не стоило Гарахару так бить. И веннских женщин трогал он ох и зря... Волкодав за это разобрался с ним безо всякого кан-киро, обычным боем своего племени. Его движение мало кто успел разглядеть. Он сделал короткий шаг, левая рука хлестнула наотмашь, разворачиваясь ребром... Удар перехватил дубинку на середине разгона. Раздался короткий треск, что-то звонко брякнуло в стену позади стойки, мало не сшибив рыбье чучело, висевшее на деревянных гвоздях. Стоум наклонился и изумленно поднял деревянный обрубок. С одного конца гладкий и закругленный, с другого - украшенный веником размозженных волокон. В нем кое-как еще можно было узнать переднюю половину дубинки.
Стойка была у Волкодава слева, вот он и пустил в ход левую руку. Чтобы ненароком кого-нибудь не зашибить.
Наемник, промахнувшийся с ударом, неподвижно смотрел на остатки, задержавшиеся в кулаке. Этого не могло быть, но это случилось, глаза не обманывали его. Живая ладонь разрубила плотное мелкослойное дерево, как гнилушку. Во всяком случае, Гарахару уже казалось, будто Волкодав почти не затратил усилий. Сегван помимо воли задумался, что было бы, шарахни эта пятерня ему, Гарахару, по шее. Или по...
- Сядь! - по-прежнему негромко, но внятно сказал Волкодав. - У тебя письмо лежит недописано!
Стук разбудил Мыша. Сообразив, что пропустил нечто весьма интересное, зверек живо перелетел хозяину на плечо. Встопорщил шерсть и воинственно тявкнул сразу на всех.
Молодые подмастерья, сидевшие рядом с кожевником, одновременно раскрыли рты - требовать продолжения боя. Слишком быстро все кончилось; хотелось любоваться еще. Мудрый усмарь изловчился пнуть под столом сразу обоих. Он-то понимал, что выдержка у венна не беспредельная. И почти вся ушла на то, чтобы не изувечить оскорбителя жен.
Гарахар вернулся на свое место, молча сел и некоторое время смотрел куда-то сквозь Эвриха. Он явно видел перед собой не аррантского умника, а чью-то ладонь, занесенную подобно мечу.
- Позволь, господин, я напомню тебе, на чем мы остановились, - в конце концов осторожно проговорил Эврих. Деяние Волкодава и на него произвело немалое впечатление, но он предпочел не показывать виду. Сперва следовало исполнить работу. И получить за нее плату. Желательно такую, чтобы окупить место за столом и маленькую вывеску на двери. А если вправду хочешь работы, лучше не восторгаться, глядя, как твоего заказчика едва не пришибли.
- "Почтенному Неклюду от Гарахара, пребывающего ныне в славном Кондаре, на постоялом дворе Лумона Заплаты, низкий поклон, - вполголоса перечитал Эврих начало письма. - От тебя давно не было вестей, так что сердце мое полнится беспокойством..."
Было заметно, как постепенно таяло перед глазами сегвана видение беспощадной руки, готовой смахнуть голову с плеч. Арранту пришлось еще дважды читать ему написанное, но вот он окончательно вспомнил, на котором свете находится, и вновь начал втолковывать Эвриху, какое такое дело было у него к галирадцу Неклюду. Люди в трактире налегали на сольвеннскую селедку и копченых угрей. Поющий Цветок и Слепой Убийца уплетали из одного горшочка отменную камбалу, благоухавшую луком и душистыми пряностями. Сонморовы посланцы тихо убрались прочь, Стоум же, исполнившись внезапного задора, кликнул слугу. Парень весело вколотил в стену два длинных гвоздя, а потом укрепил на них отнятые пояса. Так в Кондаре принято было обозначать доблесть охранника, не убоявшегося вооруженных врагов. Волкодав поглядывал на работника без большого восторга. Если бы кто спросил его мнения, он бы эти пояса лучше отдал за выкуп. Он видел, как Стоум припрятал оба обломка дубинки. И тот, что улетел за стойку, и рукоять, выброшенную Гарахаром под стол. Уйдет сегван, и трактирщик чего доброго велит вколотить в стену еще один гвоздь. И будет до хрипоты перечислять видоков, доказывая новым гостям, что деревяшку в самом деле перерубила человеческая рука.
Когда Стоум уже закрывал двери, Эврих отозвал Волкодава в сторонку.
- Я тебе хочу рассказать... - начал он с таким видом, словно собирался поведать о кончине всеми любимого родственника. - Ты понимаешь, наемный писец не должен кому-либо раскрывать содержание посланий, прошедших через его руки...
- Ну и не раскрывай, - сказал венн.
- Нет, я должен, ибо тут случай особого рода. Знаешь о чем писал в Галирад тот сегван, которому ты дубинку сломал? Он спрашивал какого-то Неклюда, куда запропастился их общий приятель Зубарь и еще пятеро, которым уже давно следовало бы здесь объявиться.
- Так...
- Я немного разговорил сегвана и узнал, что они собирались вместе дождаться некоего Астамера и на его корабле отправиться за море, в Тин- Вилену. Оттуда якобы приезжал воинствующий жрец Близнецов и показывал непобедимые боевые приемы. Вот они и надумали ехать к "полосатым" на службу...
Опять Тин-Вилена, закрывая за ним дверь, повторил про себя Волкодав. Опять этот таинственный Наставник. Жалко, что мы с Эврихом поедем совсем в другую сторону и не заглянем туда. А то я не отказался бы посмотреть на опозорившего Искусство. Да правит миром Любовь... Кто, интересно бы знать, учит, вернее, недоучивает канкиро, даже не пробуя изменить души людей?.. Воинствующий жрец, в полной мере постигший дар Богини, уже не остался бы воинствующим жрецом... Или я чего-то не понимаю?.. Самому-то мне сколько пыталась Мать Кендарат дать эту Любовь, а я? Я хоть чуточку изменился?.. То-то она от меня потом отказываться собиралась...
Еще два дня все повторялось, как в первый. Разнилась только внешность Сонморовых людей, являвшихся искоренять из "Зубатки" не в меру наглого венна. Первый был уроженец Саккарема, до того рослый, могучий и жирный, что его без большого труда удалось бы разделить на двух с лишком Волкодавов. Или на трех Эврихов. От этого человека Стоумова харчевня претерпела некоторый ущерб. При всей своей толщине саккаремец оказался гибок и очень увертлив, но телесная тяжесть брала свое: сокрушительный прыжок, слегка подправленный Волкодавом, унес его прямо на стол, и Божья Ладонь разлетелась в мелкие щепы, не сколотишь обратно.
Пояс саккаремца мог бы широким кольцом обхватить и два добытых прежде него, и сломанную дубинку. Толстяк поднялся с пола, запыхтел и, не поднимая глаз, взялся за пряжку ремня. Пряжки в его стране носили большущие, величиной с блюдце. Начищенная кружевная медь являла Древо Миров и рогатых оленей, пасущихся в его кроне.
- Зачем? - спросил Волкодав. - Ты за оружие не хватался, правил не преступал... Добрых бойцов у нас не бесчестят...
Саккаремец почти с признательностью посмотрел на него и поспешил вон. На улице его встретили восторгами. Позже Йарра рассказал Волкодаву, что переживать за Киринаха - так звали саккаремца - явилась половина Середки. Кончанские любили парня за добрый бесхитростный нрав и за то, что на ярмарках он неизменно поднимал самую тяжелую гирю, а с полученных денег кормил сладостями уличную мелкоту. Хорошо, сказал Йарра, что Волкодав не стал позорить такого славного малого. Венн только пожал плечами в ответ. Он оставил Киринаха при поясе за честный бой, а не ради чьей-то любви.
Второй его противник, наоборот, оказался невелик ростом, но зато на диво проворен. Такие, как он, умеют взбежать по отвесной стене и перевернуться через голову, оказываясь за спиной у соперника. "Если ты меньше ростом, - наставляла когда-то Мать Кендарат, - это твое преимущество. Если ты выше - это опять преимущество. Надо только уметь им воспользоваться..." Волкодав и воспользовался. Коротышка на самом деле был гораздо опасней добродушного толстяка саккаремца. Незачем подпускать его к себе вплотную ни с кулаком, ни с цепко растопыренными пальцами, способными выдрать клок одежды с кожей и мясом. Это не Гарахар с его дубинкой, назначенной пугать непривычных к оружию мастеровых. Это настоящий боец. Волкодав не стал состязаться с ним в быстроте. Он трижды провел его мимо себя приемом, называвшимся "горная ель сбрасывает с веток снег и вновь выпрямляется". После третьего раза народ стал хохотать, а нарлак, успевший собрать на одежду и волосы половину соломы с половиц, сообразил, что ничего путного не добьется, и рванулся за дверь, плюясь, точно рассерженный кот. Его проводили шутливыми приглашениями заглядывать снова.
Состоятельные гости "Зубатки", доселе предпочитавшие тихие угловые столы, начали садиться ближе к стойке. Стоум решил не упускать выгоду и стал заламывать дороже с тех, кто желал наблюдать споры вышибал с удобного места. Он был по-прежнему убежден, что трактир вот-вот подпалят, но покамест дела шли бойчее некуда. Слухи о происходившем в "Зубатке" были на устах у всего города, и посетители валили валом. Одних занимало, кто и когда наконец совладает с удачливым венном. Другие глазели на Слепого Убийцу, исправно вкушавшего камбалу, приготовленную Зурией. Третьи просто не хотели ударить лицом в грязь перед соседями: как самим не посмотреть, про что все говорят!..
На седьмой вечер службы Волкодав отказался остаться в закрытом на ночь трактире. Стоум оглядел родные стены так, словно они должны были вот-вот обрушиться, и завел привычную песню:
- Погубят, виноват будешь... Из-за тебя все!
- Кому ты нужен, еще тебя жечь! - сказал Волкодав. - А боишься, сторожа на ночь найми, денег у тебя хватит. Или мне плати вдвое против дневного!
Сам он верил в то же, во что и все. Была охота Сонмору выставлять себя на посмешище: не одолел в честном соперничестве, расплатился трусливо, исподтишка!.. Может, вправду станут крепче бояться. Но вот уважать, как теперь...
Люди за столами в трактире говорили об этом в открытую, ибо каждый гадал, как теперь поведет себя Ночной Конис Кондара. Честь для нынешнего Сонмора была не пустой звук, и все это знали.
Было видно, как схлестнулись в душе сольвенна скупость и страх... После недолгой борьбы победила скупость.
- Ладно, ступай!.. - сказал он с таким видом, будто делал Волкодаву большое благодеяние. - Но если все-таки... Если мою "Зубатку"...
- Ну и будешь сам виноват, - проворчал венн. - Не жадничай.
Стоум воздел руки и горестно вопросил сольвеннского Бога-Змея, дарующего тяжесть кубышке, за что Он послал ему подобное наказание. Однако оплатить строптивому вышибале ночное бдение не предложил, и Волкодав с Эврихом отправились через весь город в "Нардарский лаур". Там ждали их Сигина и Рейтамира; женщины пока еще толком не огляделись в Кондаре, не говоря уж про то, чтобы как-то устроиться и начать жить. Сидя в маленькой деревне, легко рассуждать о большом городе и о том, как любой пришлый человек может запросто подыскать в нем кров и занятие. Когда доходит до дела, все почему-то оказывается гораздо сложнее, чем представлялось. Волкодав временами думал об этом, приглядывая за порядком в "Зубатке". Ну, заработают они с Эврихом денег, договорятся с каким-нибудь мореходом, купят место на корабле... Повидимому, то, что платить придется за четверых, можно было считать делом решенным. Не бросать же на добрых людей слабоумную старую женщину и молодуху, отжененную от мужа?.. Притом не без их помощи отжененную?..
Что касается Рейтамиры, Волкодав вообще был убежден, что Эвриха вынудят покинуть ее только безвыходные обстоятельства. Молодой аррант не пытался обнимать песенницу (и рад был бы, да вот ответная склонность...), но все видели, с каким лицом он желал ей доброго утра. Он и теперь нес ей в опрятном лубяном туесочке горсть халисунских орехов, вываренных в меду. Ловкое перо, умевшее складно приставлять друг к дружке вежливые слова, целый день трудилось без устали и принесло денежку. Купить лютню еще не хватало, но отчего не побаловать сироту?..
- Ну кто бы мог подумать, - рассуждал между тем Эврих, - на какую чепуху судьба однажды заставит употребить священный дар письменности!.. Ты, может быть, обратил внимание на тех двоих, отца и сына с северных выселок?.. УЖ верно, ты отличил их по запаху, когда они мимо тебя проходили. Такие, сколько ни мойся, все равно благоухают скотным двором. Ты представляешь, я тратил чудесные несмываемые чернила, нанося на берестяные квадратики клички каких-то свиней!.. "Лакомка" и "Пегое Рыльце"!.. Те двое от кого-то услышали, будто я красиво пишу, и решили сделать таблички на дверках загонов, в которых они держат породистых маток. При том что ни тот ни другой не умеют читать!
- Может, свиньи умеют?.. - шагая по узкой улице, спросил Волкодав. Эврих издал такой стон, что венн сразу пожалел о сказанном. Не выучился шутить, лучше и не пытайся. Он спросил: - Деньги-то они тебе заплатили?
- А как же, заплатили, - ответил аррант. - Очень даже хорошо заплатили...
- Ну и радуйся, - проворчал Волкодав. Эврих только руками всплеснул, поражаясь его равнодушию.
- Ну вот скажи мне, друг варвар, почему просвещенные люди, умственный цвет своего народа... Я не про себя говорю! - добавил он раздраженно, заметив усмешку покосившегося венна. - Почему, я спрашиваю, замечательные мудрецы всегда живут в нищете? И вынуждены идти на поклон к тем, кто не пригоден ни к чему более возвышенному, кроме как рыться в вонючем навозе? А?..
Волкодав поинтересовался:
- А твои мудрецы свинину едят?.. В это время года в Галираде и в веннских лесах царили очень светлые ночи. Сверкающая колесница Бога Солнца скользила за самым земным краем, почти не заглядывая в Исподний Мир. Так близко от окоема носили ее крылатые кони, что отблеск лучистого золотого щита проникал в небо, гоня прочь темноту... А если верить сегванам, у них на Островах в эту пору солнце не садилось совсем. Так и гуляло кругами, то поднимаясь повыше, то опускаясь к самому горизонту... Здесь, в Кондаре, людям не было даровано полуночного света. Над морем догорали лиловые сумерки, понемногу становилось темно.
Когда-то давно, еще на каторге, один ученый мономатанец объяснил. Серому Псу, почему так получается. Он рассказывал., поворачивая маленький камень вокруг большого, и наверное, сбоя правда в его объяснении имелась. Однако венн не обнаружил в нем тайны и красоты, и оно ему не понравилось.
Вот Тилорн - тот умел говорить как-то так, что хотелось верить ему. Верить - и расспрашивать дальше...
Волкодав нахмурился и вздохнул, шагая вперед. Они еще толком не успели удалиться от Врат, а он уже мучительно скучал по друзьям, оставшимся в Беловодье. Нехорошо.
Богатые дома в Кондаре были сплошь каменные, под чешуйчатыми крышами из глиняной черепицы. При мысли о том, чтобы поселиться где- нибудь здесь, Волкодава брала жуть. Каким образом люди умудрялись спокойно спать и хорошо себя чувствовать в подобных жилищах, он искренне не понимал. Дома попроще хотя и стояли на каменных подклетах, жилые срубы в них были все-таки деревянные. То есть, по мнению венна, пригодные для обитания. Другое дело, разросшемуся городу становилось все- тесней в кольце защитной стены, и дома вытягивались вверх, точно хилые деревья в слишком густом лесу, стискивая и без того узкие улицы. Над головой меркла полоска вечернего неба, лабиринт каменных переулков все больше напоминал Волкодаву пещерные переходы. Ему это не нравилось. Темнота его, обладавшего ночным зрением, не смущала, но чего хорошего можно ждать от подземелий?..
- А чернила!.. - продолжал плакаться Эврих. - Ты помнишь, сколько бился над ними Тилорн? Он ведь замучил гончара Козицу, пока тот сделал ему светильник с длинными трубками для сжигания масла. Он поссорился с Сиривульдом, внуком старшины рыбаков, потому что тот все не мог сварить ему достаточно светлого и прозрачного клея. А помнишь, как он подбирал масло, дающее самую тонкую и чистую сажу?..
Венн невольно улыбнулся. Купец Гзель, обладатель всяких иноземных диковин, в конце концов перестал пускать настырного ученого на порог и даже пригрозил спустить на него злую собаку. Тилорн, ничуть не испугавшись, на-завтра пришел к нему с Волкодавом. Кажется, именно в тот день он и добыл у Гзеля то, что ему требовалось. Душистое масло, предназначенное для девичьих притираний, целую седмицу потом горело в маленьком светильничке, утопленном в корыто с водой. Тилорн, по обыкновению, с головой ушел в опыты и в ужасе спохватился, только когда запах благовоний успел пропитать весь дом и спастись от него стало решительно невозможно. Потом заморские ароматы смешались с благоуханием всевозможных клеев, опять-таки приносимых Тилорном для испытания. Сначала появился шубный, вываренный из кож, затем костный и рыбий...
Волкодав улыбнулся опять, сообразив, что Эврих соскучился по Тилорну, Вароху и Ниилит ничуть не меньше его.
- В Четырех Дубах я только-только развел новую палочку, чтобы записать рассказы Рейтамиры, - жаловался аррант. - Тут же врываются какие-то незаконнорожденные, которых следовало бы отвести на рабский торг и там обменять на мешок коровьих лепешек... предварительно оскопив... и разливают по полу драгоценную жидкость, способную запечатлеть столько премудрости, что их жалкие умишки лопнули бы, вздумай они постигнуть десятую ее часть!.. Нет, право, стоило бы снять шкуры с обоих и растянуть на полу, дабы человек, приготовивший эти чернила, мог вытереть ноги... И вот сегодня являются двоюродные братья этих безмозглых, и я трачу божественную кровь учености на таблички с именами свиней! И почему каждому недоумку, обзаведшемуся деньгами, непременно охота, чтобы его никчемная записка была начертана самыми лучшими чернилами и на самых лучших листах?.. Один мне прямо сказал: сделай, как для такого-то, только еще лучше! Я заплачу!.. Да всякий раз требуют, чтобы я растворил в чернильнице свежих чернил, а потом вылил остаток!..
- Ну так приготовил бы другие, - проворчал Волкодав. - А Тилорновы приберег. Эврих смутился:
- Я помогал Тилорну от начала до конца, но...
- Сажу наскребешь из камина, - сказал Волкодав. - Станут они тебе проверять, так ли блестит. Клея и масла тут тоже, по-моему, можно чуть не даром добыть...
- Да, но каждому требуется, чтобы не расплывалось в воде... Я не ручаюсь, что у меня все выйдет как...
- А ты проверь, - посоветовал Волкодав. - Сделаешь - и вылей себе на штаны. Если отстирается, значит, что-то не то...
УЛИЦЫ в Кондаре отродясь прокладывали так, чтобы отовсюду виден был дворец государя. По утрам над городом обыкновенно висела прозрачная молочно-белая дымка, и сквозь эту дымку людям казалось, будто стоявшая на горке высокая островерхая цитадель плыла над крышами, колеблясь в лучах рассветного солнца. Зрелище было в самом деле прекрасное: ни дать ни взять сказка, манящая за собой, сулящая вывести из серых пределов обыденной жизни...
"Славься, вождь!" - торжествуют рассвета лучи. "Славься, вождь!" - на прощание шепчет закат. Сколько, друг мой, по этой земле ни скачи, Ты подобное чудо отыщешь навряд... -
гласила кондарская баллада, услышанная Волкодавом еще на каторге. Северные нарлаки клялись также, будто в прежние времена ценители красоты нарочно посещали Кондар, желая полюбоваться "парящим дворцом". Снизу да сквозь туман ведь не видно, как по улочкам, круто взбиравшимся к крепости, ручьями сбегают помои...
...Когда же, вроде как теперь, над городом сгущались вечерние сумерки, цитадель грозно чернела на фоне догорающего заката, а огоньки факелов, мерцавшие по стенам, казались живыми глазами, зорко устремленными в ночь. Недаром в той же балладе рассказывалось о прошлом величии, о былых сражениях и о неусыпной страже, в которой вместе с нынешними воинами незримо стоят тени павших героев... Волкодав не был поэтом, и никакие чудеса и красоты не могли заставить его забыть о насущном. Он вдруг молча схватил Эвриха, шедшего чуть впереди... и швырнул его наземь. Аррант успел мимолетно подумать о запасе камышовых листов, обреченных непоправимо измяться. И еще о том, что вот сейчас разобьется чернильница и пропадут тщательно сбереженные остатки чернил... Сколько ни учил его Волкодав, он все-таки ударился локтем, и в груди отозвалась острая боль.
Почти одновременно о стену дома коротко лязгнул металл. На каменную мостовую рядом с Эврихом упал толстый самострельный болт. Аррант невольно посмотрел туда, откуда он прилетел, и успел увидеть Волкодава, исчезавшего в темноте. Мыш с криками летел над головой венна. Эврих торопливо огляделся и смекнул, почему нападавшие, кто бы они ни были, облюбовали для засады именно этот городской утолок. Здесь можно было выстрелить из переулка, из непроглядного мрака, в то время как ничего не подозревавшие жертвы двигались вдоль стены, кое-как освещенной последним лучом. Даже если промажешь, кромешная тьма надежно защитит от погони...
Где ж им было знать, что Волкодав, во-первых, учует опасность, а во- вторых, что в темноте он видит почти как днем?.. Эврих услышал глухие удары, хрип и рычание, доносившиеся из потемок. Потом оттуда опрометью выскочил человек. Эврих торопливо поднялся и храбро кинулся наперерез:
- А ну стой!..
Он хорошо помнил, как удачно скрутил в Четырех Дубах одного за другим двоих разбойников, и впредь был готов столь же лихо сокрушать каких угодно злодеев. Но на сей раз щегольнуть новообретенным искусством не довелось. Выскочивший из переулка почему-то сделал совершенно не то, чего ждал от него Эврих. Жестокий удар пришелся в живот. Аррант согнулся и отлетел прочь как котенок, на лету пытаясь сообразить, в чем же ошибка. Он не распластался на мостовой только потому, что врезался спиной в стену. Было очень больно, рот сам собой раскрылся для крика, но Эврих не смог даже как следует набрать воздуху в грудь. Оставалось падать и умирать. Тем не менее какая-то сила помогла ему выпрямиться и отлепиться от стенки. Его противник уже отворачивался прочь, чтобы, разделавшись с неожиданным препятствием, исчезнуть в городских закоулках. Эврих шатнулся вперед, пальцы, перемазанные чернилами, сомкнулись на вороте кожаной безрукавки. Досадливо зарычав, верзила крутанулся навстречу и сгреб его за грудки. Эвриху показалось, будто кондарец целую вечность отводил для удара правую руку, смыкая пальцы в чугунный волосатый кулак. Который опять-таки, медленно- медленно поплыл ему прямо в лицо... Эврих попытался воздвигнуть защиту, понял, что ее сейчас сметут и не заметят, успел осознать себя мошкой, прихлопнутой небрежным щелчком... когда из-за его левого плеча возникла еще чья-то рука. Она метнулась навстречу смертоносному кулаку и приняла его основанием раскрытой ладони...
...Так, как поступал некогда батюшка Волкодава, кузнец Межамир Снегирь. А тот способен был завалить тройку скачущих лошадей, ударив ладонью в оглоблю.
Эвриху показалось, будто влажный хруст прозвучал неестественно громко. Он увидел, как с лица кондарца разом отхлынула вся кровь, как полезли из орбит глаза, а рот под ухоженными усами вдруг жалобно, по- детски скривился:
здоровенный мужик ни дать ни взять собирался заплакать. Потом глаза закатились. Пальцы, в которых только что трещала рубашка арранта, вяло разжались, верзила начал валиться. Эврих тоже свалился бы, но его подхватили.
Волкодав осторожно опустил своего спутника на мостовую. Эврих с хрипом вбирал в себя воздух, заново привыкая дышать. Это оказалось непросто. Холодный вечерний воздух влился в нутро, словно отвар рвотного корня. Эврих еле успел перевернуться на четвереньки, и добрые тушеные овощи, съеденные в "Зубатке", хлынули под стену в желобок, служивший уличанам сточной канавой. Запах, и помимо того исходивший из желобка, скрутил ученого арранта новыми судорогами. В глазах расплылась чернота, он неминуемо свалился бы вниз лицом, если бы не поддержавшие руки. Желудок Эвриха мало-помалу опустел и притих, поскольку извергать сделалось нечего. Неудачливый воитель утерся, открыл глаза и начал оглядываться. Волкодав, сидевший рядом на корточках, показался ему взъерошенным, как только что дравшийся пес, но, если этого не считать, сражение никак на нем не сказалось. Затем Эврих увидел поверженного кондарца. Тот уже стоял на коленях, сжимая левой рукой правое запястье. Он не произносил ни звука, но Эврих даже в густых сумерках видел, что его лицо по-прежнему было белее муки. Эврих посмотрел на его беспомощно торчавшую кисть. Смятые пальцы выглядели так, словно он пытался пробить кулаком стену. Волкодав поднялся и негромко сказал ему:
- Может, и есть у нарлаков праведные мужи, но я что-то пока немного встречал.
Кондарец ощерил судорожно сжатые зубы, левая рука оставила покалеченную правую и метнулась к ножнам. Венн не стал ждать, пока он вытащит нож. Удар ногой вывихнул нарлаку челюсть и распластал его на земле. Больше парень не двигался.
- Ну и зря, - проворчал Волкодав. - Нет бы просто сказать, сдуру, мол, на недостойное дело пошел...
Мыш вернулся ему на плечо и с видом исполненного долга вылизывал шрам на крыле. Волкодав перешагнул через обмякшее тело и скрылся в проулке. Спустя некоторое время он вновь показался оттуда, волоча по мостовой еще двоих любителей нападать из засады. У одного была страшно окровавлена голова: что-то рассекло кожу на лбу и щеке, превратив красивое молодое лицо в жуткую маску. Эврих заметил на ремешке у поверженного колчан с короткими болтами и сообразил, что парню досталось его же самострелом по роже. Второй глухо стонал, все время норовя подтянуть колени к груди. Ноги обоих волочились и шлепали по выпуклому булыжнику.
Волкодав без большой нежности побросал притащенных наземь. Эврих тем временем кое-как поднялся и стоял, согнувшись, точно столетний дед, возле стены. Последний раз он принимал подобные побои полных три года назад. Разум успел почти позабыть, как это больно и страшно, а тело, оказывается, помнило. И хотело только одного: сжаться в комок, свернуться, точно младенец в материнской утробе.
Эврих не собирался ему потакать.
- Стража... - прохрипел он, медленно разгибаясь. - Вчера я... в это время здесь шел, стражников встретил... и позавчера... Где ж они...
- Где, где, - проворчал Волкодав. - УЖ кто-нибудь постарался...
Он окинул арранта оценивающим взглядом, прикидывая, не поручить ли ему самого худенького из нападавших. Однако Эврих выглядел так, что его самого впору было нести. Вздохнув, Волкодав одного (того, который был менее других вымазан кровью) взвалил на загривок, а двоих других подцепил за одежду.
- Пошли, - сказал он Эвриху.
Молодой ученый поплелся следом за ним, придерживая руками живот. Ему казалось, убери он ладони, и мышцы, утратившие способность сокращаться, болезненно отвиснут наружу. Они шли уже довольно долго, когда он вдруг понял, что Волкодав шагал не в "Нардарский лаур", а куда-то совсем в другую сторону.
- Ты... куда их? - спросил он. - К стражникам?..
- Еще чего, - буркнул венн. - К жрецам... Там, откуда они ушли, вдруг послышался тяжелый, глухой топот копыт.
- Стража!.. - оборачиваясь, сипло позвал Эврих. Но это оказалась не стража. В проулке ненадолго обрисовался силуэт всадника на громадном коне. Человек ехал ссутулившись, натянув на голову капюшон темного плаща.
- Эй, любезный... - окликнул его Эврих. Ответа не последовало. Всадник неторопливо удалился в темноту, даже не повернув головы, мерное громыхание копыт постепенно затихло.
Потом впереди и вправду протопала сапогами городская стража, по приказу кониса еженощно обходившая улицы. Эврих услышал, как кто-то называл по имени старшину Брагелла. Сперва аррант обрадовался и хотел закричать, но скоро передумал. Что будет, если стражники заметят на мостовой обрывки одежды или следы крови? И начнут разбираться, что стряслось?.. То есть они с Волкодавом, конечно, ни в чем не были виноваты. Но Эврих не единожды убеждался, что в большинстве стран здешнего мира правосудие сперва обдерет тебя как липку, продержит годок в смрадном подвале - и только потом, если сильно повезет, отпустит безвинного. Проверять, отличались ли в этом смысле нарлаки в лучшую сторону от своих соседей, у арранта ни малейшего желания не было. У Волкодава, видимо, тоже. Венну наверняка было тяжело, но он даже прибавил шагу, не желая встречаться со стражей. На счастье обоих, Брагелл с товарищами ничего не заметили. То ли короткая драка не многое изменила в облике замусоренной улицы, то ли было слишком темно...
А может, стражники, предпочли ничего не заметить?.. Кто поручится, что им не заплатили за небольшую задержку? И еще за то, чтобы не шибко пялились под ноги, проходя по такой-то улочке?.. Брагелл несколько раз заглядывал в "Зубатку" и произвел на арранта впечатление честного, славного малого. Эвриху не хотелось думать, что люди всесильного Сонмора подкупили его. Он погнал прочь гнусную мысль, понимая, что правды скорее всего никогда так и не узнает.
Он долго плелся следом за Волкодавом, чувствуя, как постепенно отпускает боль в животе. Ему было стыдно собственного бессилия. Когда перед глазами перестали плавать круги, он ухватил одного из разбойников за ноги и стал помогать тащить.
Лечебница для неимущих, основанная жрецами БоговБлизнецов, располагалась неподалеку от пристани. Этот большой, крепкий дубовый дом выстроил лет тридцать назад некий купец. Однажды он тяжело заболел, и помочь ему сумели только жрецы; злые языки утверждали, будто они сами же и наслали на него хворь. Так или не так, а только благодарный торговец, выздоровев, подарил хоромину целителям в двуцветных одеждах, дабы новая вера обрела в Кондаре кров и Ученики могли спасать других страждущих. Жилых помещений в доме было немного, при прежнем хозяине он служил в основном для хранения всякого добра, привезенного на продажу. Теперь в верхней избе лежали больные, а в подклете, среди всяческой утвари, трудились немногочисленные жрецы: перестирывали повязки, составляли снадобья, растирали лекарственные порошки и подолгу изучали на свет стеклянные сосуды с мочой, допытываясь причины болезни.
Когда Эврих с Волкодавом и троими покалеченными добрались до лечебницы, было уже совсем темно. Венн с большим облегчением свалил свою ношу на низенькое крылечко и постучал кулаком в деревянную створку. Почти немедленно внутри зашуршали шаги.
- Святы Близнецы, чтимые в трех мирах! - распахивая дверь, с кроткой торжественностью провозгласил брат Никила. Он вышел на порог с масляным светильничком в руке, даже не думая спрашивать, кого еще нелегкая принесла посреди ночи.
- И Отец Их, Предвечный и Нерожденный, - стоя над тремя слабо шевелившимися телами, отозвался Волкодав. "Если к тебе стучатся - открой", - гласила одна из заповедей Близнецов. Волкодав предпочел бы толковать

эти святые слова исключительно в духовном смысле, как-нибудь так, что, мол, грех скрывать божественные истины от жаждущего приобщиться. Здешние жрецы предпочитали "открывать двери" и в жизни, что было, по мнению венна, неосторожно и глупо. Ну да не объяснять же Ученикам, каким образом следовало исполнять завет их Богов.
Эврих держался позади, укрываясь в потемках. Рука сама собой тянулась к животу, он гадал, не порвал ли там что-нибудь удар железного кулака. Эвриха никогда не лягала лошадь, но, надобно думать, ощущения были сравнимые. Про себя аррант полагал, что нуждался в помощи не меньше троих проходимцев. Однако к жрецам он обратился бы только при последней нужде.
- Найдется у тебя уголок, достопочтенный Никила? - спросил Волкодав. - Я им тут бока немножко намял...
Он наполовину ждал, чтобы жрец всплеснул руками и попенял ему за жестокость, а потом начал расспрашивать, как все случилось и нельзя ли было употребить вместо кулаков разумное слово. Никила не стал ничего допытываться. Сразу наклонился над покалеченными, озаряя светильничком то разбитое лицо, то сплющенную кисть руки, то колено, согнутое под очень странным углом. Потом молодой жрец поднял голову и спросил с некоторым даже восторгом:
- Неужели, брат мой, ты с ними один?.. Волкодав пожал плечами и кивнул на верзилу с изуродованной рукой:
- Вот этому не позволил скрыться мой господин. Пришлось Эвриху выйти из потемок на свет и бормотать нечто вежливое, раскланиваясь с Учеником, а потом помогать жрецу и своему "телохранителю" затаскивать троих кондарцев вовнутрь. Пока они возились, из подклета со ступкой в руках появился Никилин седовласый наставник. Вид у старика был усталый, но темные глаза смотрели зорко и сосредоточенно. Он тотчас велел поднять парня с раскроенным лицом на деревянный лежак и принес выгнутые полумесяцами иголки - зашивать рану. Молодой нарлак выбрал именно этот момент, чтобы прийти в себя и начать дико озираться кругом. Волкодав двинулся было вперед, чтобы попридержать дурня, пока он не начал хватать старика за руки, но седой жрец знаком велел ему оставаться на месте.
- Земля полна боли и страха, но есть еще Небо, - негромко проговорил он, глядя в глаза неудачливому стрелку и ласково поглаживая его всклокоченные, перемазанные кровью русые волосы. - Взгляни, сын мой, какого мудрого спокойствия полна Его синева...
Парень послушно уставился в дощатый, темный от копоти потолок. Эврих заметил, как разгладилась уцелевшая половина его лица, как понемногу пропало с него выражение испуга и муки. Ему тоже захотелось посмотреть вверх и проверить, не раскрылось ли в потолке окно в синеву, но он удержался.
- Видишь, Небо в Своем милосердии посылает тебе чистый солнечный луч? - продолжал старец. Распростертый на топчане едва заметно кивнул. - Сейчас этот луч коснется твоей раны и исцелит ее, - снова зажурчал голос жреца. Проворные пальцы тем временем отмеряли лоснящуюся шелковую нитку и продевали ее в ушко иглы. - Будет немного щипать, ибо нельзя изгнать большую боль, не причинив малой. Но ты ведь мужчина и вытерпишь, правда?
Русая голова опять дрогнула в слабом кивке. Теперь лицо парня было совсем спокойно, веки сомкнулись, а руки вяло вытянулись вдоль тела. Он спал. Никила подал наставнику скляночку с темным веществом, пахнувшим лежалой смолой. Жрец осторожно промыл раны, смазал рассеченную плоть снадобьем и взялся за иголку.
- Прости, почтенный, - неожиданно для себя самого подал голос Эврих. - Мне довелось знать одного великого лекаря... В городе, далеком отсюда... Так он выдерживал иголку и нить в очень крепком вине. Он говорил, вино убивает заразу, витающую в воздухе и могущую причинить воспаление в ранах!
Жрец поднял голову и пытливо посмотрел на него.
- Тот лекарь, - продолжал Эврих, - мог усыпить словом, точно как ты. Еще он умел исцелять наложением рук. Он при мне спас таким образом... одного человека, которого пырнули ножом...
Сказав это, Эврих тут же пожалел о вырвавшихся словах. Запальчивость ученого спорщика порою приводила к последствиям столь же плачевным, как и склонность самих жрецов сразу открывать дверь. Не сознаваться же теперь,
что тем исцеленным оказался он сам. Иначе придется рассказывать, как его пырнул наемный убийца. А подослали убийцу...
Однако Ученик Близнецов только повторил, словно пробуя на вкус новое, неведомое лекарство:
- Зараза, витающая в воздухе и переносимая ветром... Не припомнишь ли, как звали твоего мудреца?
- Люди звали его Тилорном, - кляня себя, отвечал Эврих. И на всякий случай добавил: - Три года назад, когда я жил в Галираде, его там многие знали.
Старик торжественно кивнул.
- Я тоже наслышан о нем, хотя Предвечному и не было угодно свести нас вместе. Никила, друг мой, принеси скляночку вина, которым я заливал сегодня крапиву!.. Мне говорили, благородный Тилорн провел в сольвеннской столице не более полугода, но там до сих пор с любовью вспоминают о нем. Ты, вероятно, ученик его? Не случится ли так, что ты поведаешь мне еще о чем-нибудь полезном в нашем лекарском ремесле?..
Расторопный Никила принес вино, и жрец обмакнул в него нитку с иголкой, а потом, немного подумав, протер обе руки.
- Мы с моим господином к вам завтра зайдем, - сказал Волкодав. Эврих, помимо воли уже ощутивший вкус к долгой беседе со стариком, поспешил согласиться.
Никила вышел проводить их на крыльцо.
- Когда я впервые узрел Свет, - сказал он Волкодаву, - я сразу решил избрать для себя путь жреца-воина. Я хотел следовать Старшему, сиречь выслеживать Зло и казнить его проявления повсюду, куда бы Предвечный ни направил мои стопы. Но мой Наставник... - тут Никила с улыбкой оглянулся на дверь, - мой Наставник сказал мне:
прежде, нежели казнить, научись миловать. Так я приехал сюда и пытаюсь служить Младшему: лечу пьяниц, избитых в уличной драке, мелких воришек, выпоротых кнутом, и блудниц, подцепивших дурную болезнь... Всех тех, кого я прежде собирался если не искоренять мечом, так порицать огнедышащим словом!.. - Никила опять улыбнулся, на сей раз - застенчиво и смущенно. - Сперва я видел в таком служении закалку духа... испытание крепости веры... мечтал скорее окончить его и встать на избранный путь... А вот теперь думаю: вдруг мой Наставник узрел во мне недоступное мне самому? И мое истинное предназначение - не сражаться со Злом, но лекарским искусством отводить людей от погибели? Чтобы они могли заново осознать свою жизнь и, возможно, приобщиться к Добру?..
Это последнее рассуждение показалось Волкодаву камешком в его огород, и венн ощутил, как на загривке незримо шевельнулась щетина. Что- то часто ему в последнее время указывали, как надо жить. От Матери Кендарат он готов был безропотно выслушать все что угодно. Но от какого- то жреца, еще ничем не доказавшего свое право на поучения?..
Он сунул руку в кошель и достал несколько больших серебряных монет - почти весь свой сегодняшний заработок.
- Возьми, - сказал он Никиле. - Я их покалечил, я и пожертвую в Дом Близнецов.
Никила с благодарным поклоном взял деньги. Когда же выпрямился, венн неожиданно разглядел в глазах молодого Жреца озорные, веселые искорки.
- Однако временами, - проговорил Никила, словно продолжая прерванную мысль, - временами мне начинает казаться, что воинский путь утверждения справедливости тоже не лишен преимуществ... Ибо не учат ли нас совместно Старший и Младший, что прежде, нежели вдохнуть в тело здоровье, следует истребить в нем болезнь?..
На другой день привычное место Эвриха за столом возле кухонной двери в "Сегванской зубатке" пустовало. Как объяснил Волкодаву ученый аррант, заработок заработком, но ученая беседа есть нечто, не измеряемое никакими деньгами. Сперва венн хотел отсоветовать ему ходить в лечебницу, ибо туда-то Сонморовы люди должны были непременно пожаловать... но потом подумал как следует - и промолчал. Если у него еще не совсем отшибло чутье, в "Зубатке" после неудавшегося ночного нападения должно было произойти что-нибудь необычное. Скажем, явятся десятка полтора головорезов и разом вытянут из-под плащей заряженные самострелы. Вот и думай, телохранитель, где безопасней быть "господину". Там, где тебе не подоспеть за него заступиться, или там, где в случае чего обоих запросто пришибут?..
Стоуму он ничего не стал говорить о засаде, и день начался как обычно. Стоило распахнуть двери - повалил народ, забегали служанки, потянуло из кухни добротным духом съестного. С Волкодавом здоровались, кое-кто доверительно сообщал ему, дескать, поставил немалые деньги, что его не выгонят и сегодня. Потом появился со своей спутницей Слепой Убийца.
- Люди передают, - негромко проговорил он, остановившись около Волкодава, - будто троим парням, никем особо в этом городе не любимым, нынче ночью кто-то переломал руки и ноги. Говорят также, будто эти трое сегодня утром должны были опять прийти собирать мзду с бедных, беспомощных трюкачей, выступающих на торгу, но почему-то никто из них не явился...
Чернокожий усмехался. У него был вид человека, давно примирившегося с судьбой, но не упускающего возможности время от времени хотя бы скорчить ей рожу. Девушка, напротив, то и дело с тревогой оглядывалась на дверь.
- А я слышал, - сказал Волкодав, - будто в других трактирах камбалу готовят тоже неплохо. И вряд ли кто нынче придет туда мстить за переломанные кости, добавил он про себя.
- Пошли, Дикерона, - взмолилась Поющий Цветок и благодарно посмотрела на венна. - Пойдем в другое место, прошу тебя...
- Иди, если охота, - уперся мономатанец. - А мне и здесь хорошо.
Он безошибочно направился прямо к столу, куда его обычно сажал Стоум, и Волкодав про себя поразился, до чего уверенно двигался слепой человек. Он в который раз спросил себя, что сталось бы с ним самим, накрой его слепота. Поющий Цветок, чуть не плача, последовала за Дикероной. Девушка любила метателя ножей, в этом не могло быть никакого сомнения, и ради него полезла бы хоть в Бездонный Колодец, не то что на самострелы каких-то разбойников. К сожалению, добавить любимому малую толику благоразумия было свыше ее сил...
Волкодав проводил их глазами - и вдруг обратил внимание, что на улице, по обыкновению полной любопытных зевак, неожиданно стало удивительно тихо. Так смолкают певчие птицы, щебечущие в лесу, когда на дерево опускается беркут. Волкодав сразу повернулся к двери, постаравшись сделать это спокойно и неторопливо. А потом вышел наружу, не обращая внимания на недоуменные возгласы посетителей трактира. Потому что рассмотрел человека, при виде которого затихал и расступался народ.
Ему было лет, наверное, пятьдесят, и ничего уж такого особенного он собою вроде не представлял: худощавый, седеющий, с небольшими усами на тонком смугловатом лице. И Тормар, и любой из побитых Волкодавом громил могли показаться внушительней. Но только на неопытный взгляд. Венн нутром ощутил: навстречу ему двигался воин по меньшей мере равный. По меньшей мере. То-то он шагал сквозь плотное людское скопище, как по чистому полю, и дело не в том, что человек по имени Иктдш был правой рукой Сонмора и весь Кондар это знал...
Мыш, вылетевший в открытую дверь следом за венном, издал боевой клич и метнулся было к подходившему, но примерно на полдороге перевернулся в воздухе, словно налетев на невидимое препятствие. Взмыв на крышу трактира, зверек с истошным криком запрыгал по пестрой черепице. Словно желал о чем-то предупредить...
Волкодав вышел на середину улицы и стал ждать. Ждать со всем уважением, которое следовало оказать такому бойцу. Он еще подумал о том, что все-таки не ошибся и правильно сделал, оставив Эвриха у жрецов. Потом прекратил о чем-либо думать, разогнав прочь все лишние мысли и чувства. Некоторое время для него существовала только предстоявшая схватка. Потом исчезла и она, остался лишь солнечный свет, изливавшийся с небесных высот. Если кто-нибудь вторгнется в этот свет и попробует возмутить его плавное истечение, нарушение вселенского спокойствия надо будет исправить. А уж какой ценой, пусть определит мудрая Хозяйка Судеб...
Человек, способный, как и сам Волкодав, без большого труда раскидать всю служившую Сонмору мелкоту, подошел к венну и остановился на удалении шага и вытянутой руки. Мать Кендарат когда-то называла это "расстоянием готовности духа". Придвинься чуть ближе и...
Они ничего не предпринимали, просто стояли молча и неподвижно. Но как-то так, что на улице постепенно затихли сперва возгласы, а потом и возбужденные перешептывания. Это вам не схватка записных забияк, сошедшихся выяснить, к Западному или Береговому концу должна принадлежать доска в подгнившем деревянном заборе. Тут неуместны были подзуживания и ритуальные оскорбления, которыми раззадоривают себя кончанские ратоборцы. Двоим воинам, безмолвно созерцавшим Друг друга, уже очень давно никакой нужды не было выпячивать собственные достоинства, подковыривая соперника.
Зрители не дыша ожидали, когда наконец вспорет воздух первая молния и разразится то, о чем в старости можно будет сказывать внукам. Кажется, мучительным ожиданием не томились только сами бойцы. Оба весьма редко пускали в ход все, на что были способны, но тогда уж дрались, как у последнего края, где вряд ли получится выжить и остается лишь дорого продать свою жизнь.
Люди, так относящиеся к поединку, обычно не спешат его начинать.
Первым сделал движение Сонморов посланник. Он едва заметно, одними глазами улыбнулся противнику... и медленно, не сходя с места, поклонился ему. Бывалые люди из числа горожан заметили даже, что он чуть потупил немигающий взгляд, явив тем самым благородному недругу высшую степень доверия. Венн почти без задержки ответил таким же поклоном, отстав, может быть, на четверть мгновения; со стороны казалось, что они поклонились одновременно. Потом Сонморов человек повернулся и не торопясь, с тем же величавым спокойствием удалился по улице, и люди по- прежнему перед ним расступались. Даже самые ярые любители жестоких драк почему-то не чувствовали себя обделенными. Лишь несколько человек немного поворчало - на что смотреть, ни тебе крови, ни выбитых зубов на мостовой... Что поделаешь! Никогда не изловчишься, чтобы понравилось всем.
девочка тринадцати лет от роду сидела, поджав ноги, на берестяном полу клети и в который раз перебирала содержимое заплечной сумы. Пол был прохладный и гладкий, и оттого ей временами мерещилось прикосновение чешуйчатого рыбьего тела. Снаружи, за стенами, постепенно затихала маленькая деревня. Укладывались спать взрослые и старики, и даже неугомонная молодежь - пятеро парней и шесть девушек - отправились к соседям Барсукам на посиделки, на честную досветную беседу. Звали с собой Оленюшку, но она не пошла, отговорилась головной болью. Голова у нее действительно болела нередко, однако досадная немочь сегодня была ни при чем. Просто на посиделки, куда она выходила, все чаще являлись молодые ребята, вместе с отцами приехавшие из своих деревень. О роде Пятнистых Оленей всегда шла добрая слава, а в этом году пролетел слух, что вот-вот "наспеет" новая девка. Почему загодя не присмотреться к ней, не познакомить подросшего сына: кто знает, вдруг у нее и бус не грех попросить?..
Оленюшка никому не рассказывала о том, как мало не прокатилась на спине вечного Коня. Тайна, конечно, жгла и распирала ее изнутри, но Оленюшка молчала. Ее много раз подмывало открыться любимой подружке Брусничке. Или бабушке, чей взгляд до сих пор светился отнюдь не стариковским задором. В юности бабушка, как говорили, была лукавой красавицей, гораздой кружить парням буйные головы. люди сказывали, старшие Оленюшкины сестры удались как раз в нее. А вдруг и поймет, что мочи нет сжиться со строгим материным наказом и думать забыть о странном человеке, встреченном в Большом Погосте три года назад?..
Вдруг поймет... Оленюшка так ей ничего и не сказала. Потому что с этим - как в лодке через пороги. Один раз оттолкнешься веслом, и все, и поди попробуй остановись.
Она попыталась мысленно сравнить себя с бабушкой, какой та была в юности, и снова вздохнула. Она сама знала, что ей-то Хозяйка Судеб не отмерила ни девичьего лукавства, ни затмевающей ум красоты. Взрослый же человек, посмотрев на нее, добавил бы, что она еще и переживала самый растрепистый возраст: уже ушла детская прелесть, а взрослые черты покуда не проявились. Бывает ведь, что дурнушки, перелиняв, вызревают в самых настоящих красавиц. Бывает и наоборот. Кто вылупится из взъерошенного птенца по имени Оленюшка, мудрено было покамест даже представить.
Взрослый человек, вероятно, заметил бы и то, что душа девочки пребывала не в большем порядке, нежели внешность. Обиды, которые зрелое сердце на другой день забывает, в тринадцать лет заставляют нешуточно думать о скончании неудавшейся жизни. Или на худой конец о побеге из дому. А если тебе за три года так часто напоминали о коротком разговоре под яблоней, что ты и впрямь поняла - не случайна была та давняя встреча? И столько раз приказывали выкинуть бродягу безродного даже из мыслей, что ты вправду уверовала - он-то и есть твой единственный суженый, Богами обещанная судьба? Как тут быть?.. А удивительный пес с ясной бусиной, вшитой в ошейник, пес-оборотень с человеческими глазами, дважды являвшийся то ли наяву, то ли в мечте?.. Увидит ли она его в третий раз, и если да, то что будет означать его появление?.. В груди холодело, сердце принималось ныть тревожно и сладко. Сколько раз Оленюшка с надеждой поглядывала в святой красный угол, на деревянные лики Богов, вырезанные прадедовскими руками. Она молилась и просила совета, но Боги молчали: думай сама.
Вот она и надумала. Казните теперь.
Оленюшке было обидно. Никто не хотел слушать ее, никто не торопился ободрить. вот хватятся утром - как так, почему коровы не доены? - а дочки и нету...
Мысль о покинутых, обиженно мычащих коровах была определенно лишней. Одно дело - перебирать и растравливать собственные горести, укрепляясь в принятом решении. И совсем другое - понять, что задуманное деяние причинит боль другим. Бессловесной, ни в чем не виноватой скотине... Ласковые носы, добрые глаза, мохнатые уши, привыкшие к ее голосу...
Оленюшка всхлипнула было, жалея себя. Потом потянулась к двери, выглядывая наружу. От движения опрокинулась лежавшая на коленях сума, и выпало бурое орлиное перо. А береста на полу, гладкая и прохладная под ладонью, снова показалась чешуйчатой спиной Речного Коня.
Из рода уйду...
За дверью густела серая полумгла; дверь смотрела на юг - как и в любом строении, которое рубили с умом, - но девочка знала, что розовое зарево прятавшегося солнца стояло прямо на севере. То есть темнее уже не будет, и, стало быть, решать следовало сейчас.
Вот прямо сейчас.
Сердце лихо заколотилось. Оленюшка вдруг заново вспомнила, что ей еще не нарекли настоящего имени, не обернули бедер взрослой женской одеждой. То есть собственной воли и способности к разумным решениям ей покамест как бы даже не полагалось. Вот по осени вскочит в поневу, тогда и...
Она" представила себе чистые, славные лица юношей из соседних семей, тех самых юношей, для которых ее мать заготовила целый кошелек граненых переливчатых бусин, и душу сжала тоска. Как они задирали друг друга, стремясь понравиться ей, как силились соблюсти мужское сдержанное достоинство, хвастаясь своим родом... собственных заслуг пока не было ни у одного, но род у каждого за спиной стоял действительно сильный и знаменитый...
Закусив губы, Оленюшка поднялась на ноги, схватила суму и распахнула дверь. Оглядела пустой двор и подумала, что видит его, наверное, в самый последний раз. Несмотря. на полночь, было светло почти как днем, только стояла удивительная тишина да свет падал не с той стороны, мешая поверить, что все это не во сне.
Оленюшка вдруг трезво и взросло поняла, чем должно завершиться ее бегство из дому. Где она собиралась разыскивать человека, которою Олени иначе как перекатиполем безродным не именовали? Которого она толком не знала даже, как звать?.. В солъвеннской земле, в стольном Галираде?.. Там его, если не врали торговые гости, больше двух лет уже не видали...
Воображение тотчас нарисовало ей, как где-нибудь далеко, на другом конце широкой земли. Серый Пес слушает бродячих певцов, а те сказывают песню о веннской девушке, что отрешилась от своего рода и странствует сама по себе через грады и веси, разыскивая любимого. Тогда-то он посмотрит на бусину, ярко блестящую в волосах, и бусина вдруг вспыхнет радужным огнем, и...
...если только этой самой девушке назавтра же не встретится злой человек из тех, кого она к своим тринадцати годам успела-таки повидать. УМОМ Оленюшка обреченно предвидела, что скорее всего тут и кончится ее путешествие. А ноги, исполнившись бредовой, безрассудной легкости, между тем резво уносили прочь со двора, мимо знакомой клети, мимо теплого хлеба, за околицу, где медно-синей стеной стоял вдоль-поперек исхоженный бор...
В неворотимую сторону. Навсегда.
Оленюшка успела осознать это "навсегда" и мысленно миновать некую грань, ощутив себя отрезанным краем - не приживить, не приставить, не влить обратно в прежнюю жизнь... Когда в нескольких шагах перед ней на тропинке неведомо откуда возникла серая тень.
Пес!.. Пес ростом с волка, только грозней. И на кожаном ошейнике, намертво вшитая, лучилась хрустальная бусина. Не полагалось бы ей, между прочим, так-то лучиться в летнюю полночь. Сердце у Оленюшки подпрыгнуло.
- Здравствуй, - шепнула она. И, припав на колени, протянула руки навстречу.
Пес медленно подошел. Он. не вилял хвостом, не ластился, как другие собаки. Просто наклонил голову, прижался лбом и постоял так. Оленюшка обнимала могучую шею зверя, с наслаждением запускала пальцы в густой жесткий мех и уверенно понимала: вот теперь-то все вправду будет хорошо. Вот теперь все будет как надо.
Поднявшись, девочка взяла серого за ошейник и подобрала с земли заплечную суму.
- Пойдем, песик! Пойдем скорее! Он посмотрел на нее, вздохнул и решительно двинулся... обратно к деревне.
- Не туда, песик! - взмолилась она. - Нам с тобой... нашего человека искать надо!
Он снова посмотрел ей в глаза. Он, конечно, все понимал. Он для верности прихватил зубами край ее рубахи и повел Оленюшку домой.


По морю, а может, по небу, вдали от земли,
Где сизая дымка прозрачной легла пеленой,
Как светлые тени, проходят порой корабли,
Куда и откуда - нам этого знать не дано.

На палубах, верно, хлопочут десятки людей,
И кто-то вздыхает о жизни, потраченной зря,
И пленники стонут по трюмам, в вонючей воде,
И крысы друг дружку грызут за кусок сухаря.

Но с нашего мыса, где чайки бранятся без слов,
Где пестрая галька шуршит под ударом волны,
Мы видим плывущие вдаль миражи парусов,
Нам плача не слышно, и слезы рабов - не видны.

А им, с кораблей, разоренный не виден причал
И дохлая рыба, гниющая между камней, -
Лишь свежая зелень в глубоких расселинах скал
Да быстрая речка, и радуга в небе над ней...



9. Жена ювелира


Это был самый что ни есть обычный с виду дом за высоким забором, увенчанным медными шишечками. Он располагался в Прибрежном конце, там, где улица Оборванной Веревки удалялась от торговой пристани и начинала взбираться на крепостной холм, постепенно делаясь спокойней и чище. Прибрежный конец был самым старым в Кондаре. Его выстроили еще до Последней войны, в те времена, когда стены, возведенные с изрядным запасом, ограждали и селение, и порядочный кусок поля с лесом при нем. Праотцы строились не так, как теперь, не домишками, точно на одной ноге теснящимися друг к дружке, - целыми усадьбами. Привольно, вольготно. Другое дело, суровые праотцы о роскоши особого понятия не имели и не возводили богатых дворцов: наверное, им уже казалось дворцом обиталище на три десятка людей, сложенное из голубоватого местного камня и крытое глиняной черепицей. Точно такое жилье и сейчас мог себе завести состоятельный мастеровой или купец. Но совсем иной вид у добротного дома, когда стоит он не впритирку с соседними, а сам по себе, посреди уютного сада и грядок с пряной зеленью для стола. Та же разница, что между ветвистым деревом, выросшим на приволье, и его родным братом, вынужденным тянуться к свету из чащи. Что поделаешь! Стены, некогда сработанные "на вырост", теперь едва не трещали, распираемые живой плотью города.
Наследники самых первых кондарцев, жившие в Прибрежном конце, до последней возможности цеплялись за родовые гнезда. Позор - передать здешнюю усадьбу в новые руки, переселяясь по бедности куда-нибудь на Середку либо вовсе в Калиновый Куст... Сколько срама и слез видела улица Оборванной Веревки, когда уходили по ней некогда могущественные семейства, провожаемые улюлюканьем голытьбы, охочей любоваться несчастьем бывших господ!..
А в хоромы за крепкими заборами вселялись новые люди, бывало, те самые, на кого прежде в этих дворах спускали собак.
Рассказывали, однако, что пятьдесят лет назад, когда настала пора менять хозяев дому за забором с медными шишечками, не было ни пререканий, ни взаимных обид, ни долгого усердного торга. Не было и алчных улюлюканий бедноты, норовящей ухватить что-нибудь с воза. И никакой в том великой загадки, если знать, КТО пришел к владетелям дома и предложил им щедрую плату.
Сонмор. Вот кто. Совсем молодой тогда Сонмор.
Он и теперь жил под когда-то приглянувшимся кровом, только в последние годы постепенно отходил от дел, все больше передавая свое ночное правление наследнику и сыну - Кей-Сонмору, сиречь Младшему. Тот, кудрявый бородач двадцати семи зим от роду, уже многим распоряжался самостоятельно. Но в значительных и важных делах по- прежнему спрашивал совета и позволения у отца.
Городская стража на улицу Оборванной Веревки заглядывала нечасто. Что ей, страже, делать в тихом уголке, населенном почтенными обывателями?.. Особенно если учесть, что у иного из этих почтенных свое домашнее войско было - куда там городскому. Покраж и разбоя здесь отродясь не случалось, а драки, по пьяному делу затеваемые приезжими мореходами, Сонморовы плечистые молодцы пресекали быстро и беспощадно.
Поэтому, наверное, одинокий пешеход, пробиравшийся по улице, шагал вперед без малейшего страха. Хотя именно таким, как он, вроде следовало бы шарахаться от каждого встречного. Это был маленький кривобокий горбун, близоруко щурившийся в потемках. Он опирался на палку, и палка служила ему не украшением и не оружием - опорой для ходьбы. Одежда же у беззащитного калеки была очень добротная, а свадебное кольцо на левой руке, если поднести его к свету, удивляло дорогой и тонкой работой... В общем, только очень ленивый или очень богобоязненный проходимец не остановил бы его в темном заулке. А вот шел себе, причем с таким видом, будто отродясь не привык вздрагивать, услыхав шаги за спиной. Даже улыбался время от времени, словно вспоминая о чем-то очень хорошем.
Когда он подошел к калитке Сонморова жилища, ему не понадобилось стучать. Дюжий бритоголовый верзила, стерегший с той стороны, издали рассмотрел позднего гостя и отодвинул засов, распахивая калитку:
- Входи, мастер УЛОЙХО, да согреет тебя Священный Огонь!
- И тебя, добрый друг мой, да не обойдет Он теплом, - отозвался горбун. Страж ворот держал в руке масляную лампу, и любопытный наблюдатель мог рассмотреть, что лицо у вошедшего было совсем молодое. И очень красивое, хотя немного болезненное.
На тихий свист верзилы со стороны дома вприпрыжку подоспела кудрявая девочка. Увидев мастера УЛОЙХО, она радостно поклонилась ему, потом взяла под руку и повела по дорожке. Крыльцо в доме было высокое, но наверху играли в кости еще два молодца не меньше того, что сторожил у калитки. Они живо спустились навстречу, со смехом и прибаутками схватили горбуна под локти и мигом вознесли наверх. Маленький мастер благодарил, улыбаясь застенчиво и смущенно. Дружеская забота крепких и сильных людей всегда заставляла его лишний раз вспоминать о собственных врожденных увечьях. Но отказывать парням в святом праве помощи слабому он тоже не мог.
Караульщики не побежали сообщать хозяевам дома о неожиданном госте. Просто отворили дверь и впустили УЛОЙХО вовнутрь. Так впускают только своего человека, друга, давно и прочно натоптавшего тропку в дом.
Кей-Сонмор сидел за поздней вечерей с несколькими доверенными людьми.
- Здравствуй, Луга, - обратился к нему горбун, назвав Младшего домашним именем, что позволялось, конечно, только родне и близким приятелям. Кей-Сонмор проворчал что-то с набитым ртом (только что надкусил свежую булочку с вложенным в мякиш куском жареной курицы, даже запить не успел) и гостеприимно похлопал ладонью по крашеному войлоку рядом с собой. Под кровом Сонмора строго блюли старинный домострой, уже, к прискорбию, отживавший почти всюду: не уподобляться развратным чужеземцам, но, согласно завету кочевых пращуров, не держать ни кресел, ни скамей, ни столов, ведя всю домашнюю жизнь на полу. УЛОЙХО поджал ноги и со вздохом наслаждения откинулся назад, давая отдых спине.
Он прошел по улице целых пятьсот шагов. Для него это было большим расстоянием. Один из доверенных немедля подгреб ему целый ворох пестрых подушек.
Кей-Сонмор наконец справился с булочкой, всосав в рот перо зеленого лука, торчавшее между губами, и буркнул:
- Угощайся, пока не остыло.
- Да я... - смутился горбун. - Я же, сам знаешь, так поздно не ем. А то завтра живот болеть будет.
Луга хмыкнул. Дескать, что с тебя взять, всегда был неженкой, неженкой и остался! Сам он взял новую булочку и привычно располосовал ее надвое, не забыв попотчевать крошкой очажный огонь. Вложил внутрь, разнообразия ради, ломоть копченого сала, щедро добавил луку и полил все вместе красным огненным соусом из глиняного горшочка. С первого раза откусил почти половину - и мощные челюсти взялись деловито молоть. Одно удовольствие посмотреть, как ест человек, наделенный несокрушимым здоровьем!
- А ты хлебни с нами, чтоб не болело, - сказал доверенный, разливая в пузатые кружки нардарское виноградное вино. При дневном свете вино казалось зеленоватым, но свет очага зажигал в нем красные и золотые огни.
- Так ведь вам меня, если хлебну, на руках домой придется нести, - кротко улыбнулся УЛОЙХО. - Я же не вы.
Луга захохотал. Он с удовольствием подтрунивал над телесной немочью друга, не боясь ранить его гордость. Другой доверенный вскочил на ноги и вышел, не дожидаясь распоряжения. Вскоре он вернулся с чашкой свежей сметаны и несколькими яйцами всмятку. УЛОЙХО поблагодарил и взялся за угощение. Ел он медленно, опрятно и чинно. Совсем не так, как Младший Сонмор.
- А у меня просьба к тебе, побратим, - сказал он, когда с вечерей было покончено. - Не мог бы кто-нибудь из твоих боевых молодцов... ну... пожить, что ли, некоторое время у меня в доме?..
Кей-Сонмор повернулся к нему не то что лицом - всеми плечами. Движение вышло грозным и по-звериному гибким, не заподозришь, что пил вино, да и сильного тела не отягощало ни капли лишнего жира.
- Обидел кто? - спросил он вроде спокойно. Но никому из кондарцев и жителей ближней округи не захотелось бы, чтобы УЛОЙХО, отвечая, произнес его имя.
- Да что ты, что ты, - улыбаясь, замахал руками горбун. - Никто не обидел. Тут просто... Виону, ты понимаешь, страхи замучили. Как родила, так все разговоры - придут да убьют. Вот я и подумал... Выручишь, побратим?
Когда-то давно семилетнему сыну всесильного Сонмора случилось вступиться на улице за своего ровесника, увечного сироту. И такой гордостью наполнили его благодарные слезы беспомощного малыша (да еще и помноженные на отцовскую похвалу), так понравилось чувствовать себя лютым защитником слабого, что наследник Ночного Кониса тут же и объявил сверстникам: кто, мол, не так взглянет на его брата, тот пускай сразу себе могилу копает. "Смотри, не разбрасывайся побратимством", - заметил ему отец. "А я и не разбрасываюсь", - упрямо ответил сын. С тех пор прошло двадцать зим, один из названных братьев готовился воспринять огромную власть, другой нажил достаток трудом и искусством, сделался прославленным ювелиром. Дружили они, однако, совершенно попрежнему.
- Виона, говоришь, - пробормотал Кей-Сонмор, вытягиваясь на подушках, точно сытый обленившийся тигр. Вскипевшая было кровь нехотя успокаивалась. - Да она у тебя после родов, небось, еще не прочухалась! Бывает с бабами, говорят.
Что до него самого, предшественники будущего Ночного Кониса поколениями не водили законных семей. Не подобает бродячему вору, смелому грабителю богатеев, связывать себя семьей и имуществом. Раньше это относилось ко всем членам Сонморова братства, ныне старинную заповедь блюли только вожаки. Отец Ауты был чуть ли не первый, кто обзавелся собственным домом, но мать его так и не надела свадебного кольца. И сам Кей-Сонмор не собирался дарить кольцо ни одной из девчонок, домогавшихся его внимания. А вот УЛОЙХО женился. Да как!.. Увидел на невольничьем торгу девушку немыслимой красоты. Ахнул. И не сходя с места вывалил за нее целое состояние золотыми монетами. И тут же, по обычаю проведя рабыню кругом святого костра, при свидетелях назвал ее законной женой, тем самым подарив и свободу. Тут уж ахнули все, кто знал мастера, а не знали его только некоторые заезжие. Со временем ахи поулеглись, но кто мог предположить, что дивная красавица ответит калеке УЛОЙХО такой же пылкой любовью? Да еще ровно через девять месяцев подарит ему крепенького, здорового сына?..
...Доверенные между тем вовсю потешались, называя имена и одного за другим отвергая людей, почему-либо не годившихся охранять жену мастера. Этот всем вроде хорош, да выпить горазд, а как выпьет... Тот тоже неплох, да на рожу таков, что при виде него у Вионы кабы молоко не пропало... А еще третий, наоборот, куда как смазлив и падок на женскую красоту. Дело ли, чтобы этакий-то проказник день-деньской состоял при ювелировой бабе?..
Луга слушал болтовню и сперва усмехался удачным шуткам, потом перестал. Грех не повеселиться, если есть мало-мальский к тому повод, однако Младший отлично знал:
коли уж его приятель на ночь глядя выбрался из дому и потащился в гости, значит, в самом деле встревожен. И ожидает от него помощи, не насмешек. Доверенные уже вспоминали каких-то девок, стрелявших и дравшихся не хуже парней (смех смехом, но вот кого, в самом деле, приставить бы к молодой хозяйке в подружки!), когда Кей-Сонмор перебил:
- У батюшки испросить бы совета.
Мысль о девках казалась ему в самом деле неглупой. Он только не мог избавиться от ощущения, будто упускает нечто важное. И притом сулящее немалую выгоду.
Один из доверенных сразу встал и скрылся за обтрепанным ковром, заменявшим дверь. От многолетнего сидения за кропотливой работой УЛОЙХО был близорук, но знал, что ковер был обтрепанный, ибо много раз видел его вплотную. У себя в доме он завесил бы двери внутренних покоев чем получше, ну да под чужим кровом хозяина не учи. Сонмор повелевал оружными людьми и распоряжался сокровищами, но в домашней жизни обычай предписывал ему достойную скромность. Старинная мудрость недаром гласила, что сытый сокол не полетит на добычу. В роскоши пусть купаются те, кому на роду написано бояться Сонмора.
Стену комнаты украшал лишь один по-настоящему драгоценый предмет. Небольшая каменная мозаика, изображавшая знаменитую кондарскую крепость под клубящимися тучами, пронзенными одним-единственным солнечным лучом. Луч символизировал самого первого Сонмора, спасшего город. По краю картины была выложена веревка, связанная в петлю и разорванная посередине. Из-за слабости зрения УЛОЙХО не мог рассмотреть подробности мозаики, но в том и не нуждался. Это была его собственная работа, некогда подаренная хозяину дома. Он знал, что Сонмор ею очень гордился.
Мастер ждал, что сейчас их позовут предстать перед Ночным Конисом, как обычно бывало, когда люди приходили за помощью и советом. Он ошибся. Сонмор, сопровождаемый смуглолицым телохранителем, вышел к ним сам. Горбун невольно оробел и хотел было подняться, но старик замахал на него рукой - сиди, сиди, мол, - и сам опустился на ковер рядом с сыном. Телохранитель Икташ, он же правая рука, побратим и первый советник по воинскому делу, скромно поместился у него за спиной.
Если бы Волкодав мог сейчас видеть этого лучшего во всем Кондаре бойца, он, наверное, подметил бы, насколько тот отличался от себя вчерашнего. Вчера возле "Зубатки" из-за его плеча глядела смерть, и люди чувствовали это за сотню шагов. Сейчас никакой угрозы не было и в помине. Просто вежливый, спокойный, улыбчивый, не очень молодой человек...
Сонмор же был действительно стар. Сухопарый, морщинистый, с редкими седыми волосами до плеч, он выглядел Луге не отцом, а скорее дедом. Он зачал красавца сына уже пожилым человеком, что, вероятно, оказалось только во благо наследнику. Умудренный жизнью отец порою умеет дать сыну больше, чем молодой, сам едва оторвавшийся от соски.
УЛОЙХО изложил ему свою просьбу. Луга и доверенные, уже слышавшие рассказ ювелира, почтительно внимали. Дослушав, Сонмор прищурился и подпер кулаком подбородок, и тут за спиной у него тихо шевельнулся Икташ. Сонмор, не один десяток лет проведший бок о бок с верным помощником, сейчас же слегка отклонился назад и чуть повернул голову, не скашивая глаз. Икташ что-то произнес шепотом, еле слышно. Не потому, что у них с Сонмором имелись какие-то тайны от УЛОЙХО и тем более от Луты с доверенными. Просто Икташ был скромным советником и не посягал на власть и влияние, тем более не метил в преемники. Если ему и случалось подать мудрому Сонмору какую-то дельную мысль, незачем было выставлять это напоказ. Мало ли о чем он шепнул ему на ухо. Может быть, вообще о чем-то не относившемся к делу!
Как бы то ни было, Ночной Конис довольно долго молчал, пристально глядя на сына.
- Не получилось ли, батюшка, что мы с тобой об одном и том же?.. - наконец сказал ему Луга. Сонмор улыбнулся:
- А я уж испугался, ты у меня так и останешься Младшим...
Если вельхи со стародавних пор с подозрением относились к верховой езде, почитая ее уделом труса, который, бесславно потеряв колесницу, бежит с поля сражения, то у нарлаков еще с кочевых времен обстояло ровно наоборот. Чтобы усадить знатного нарлакского воина на повозку, его требовалось сначала связать. Или изранить уже так, чтобы не держался в седле.
Мастер УЛОЙХО знатным воином не был. И вряд ли кто осудил бы калеку, появись он на улице в тележке, толкаемой широкоплечим слугой. Тем не менее, когда Луга явился за ним, как и обещал, на другой день пополудни, слуга вывел горбуну кроткого серого ослика. Мастер с кряхтением забрался в седло, недоумевая про себя, почему это его приглашали к облюбованному Сонморами охраннику, а не наоборот. Луга сам взял ослика под уздцы и повел со двора. За калиткой ждала свита: Кей- Сонмор мало кого боялся, просто так уж приличествовало молодому вождю. Шел среди прочих и Тормар, неудачливый охранник из "Сегванской зубатки". Он держался позади, стараясь не очень лезть на глаза, и вместо безрукавки с нашитыми кольчужными клочьями одет был в простую рубаху.
В этот день Волкодав едва не опоздал в "Зубатку" к полудню, когда заведению положено было открываться. А все потому, что с Эврихом, опять собравшимся в Дом Близнецов, неожиданно напросилась Сигина.
- Я узнала, что туда обязательно придут мои сыновья, - заявила она по обыкновению безмятежно. И принялась завязывать тесемки на башмаках.
Волкодав сперва удивился, но потом поразмыслил и понял, что женщина, должно быть, надеялась обрести своих таинственных сыновей среди увечных и болящих. Или по крайней мере хоть что-нибудь о них разузнать. Из тех, кто обретал помощь и приют у жрецов, половина были люди заезжие. Ну, а болезнь часто пробуждает у человека желание выговориться. Тот же самый наемник или мелкий торговец, который здоровым ни за что не станет беседовать с незнакомой старухой, - лежа пластом, пустится на всякие хитрости, лишь бы странноватая бабка подсела к нему и сердобольно послушала...
Рассудив так, венн не стал ее отговаривать. Беда только, Сумасшедшая объявила о своем намерении, когда они с Эврихом и Рейтамирой уже собрались уходить. Ну а таким быстрым шагом, как молодуха и тем более двое мужчин, пожилая женщина идти, конечно, не могла.
- Да мы сами доберемся, - сказал Эврих венну, когда сделалось ясно, что от лечебницы до трактира придется поспевать бегом. - УЖ прямо чуть ты отвернешься, так нас сразу съедят!.. Я сам матушку доведу!
Волкодаву не хотелось с ним спорить, и он согласно кивнул. Но никуда не пошел. Что касается "матушки", то Рейтамира именно так называла Сигину еще в деревне. Теперь вот и Эврих, - не иначе нарочно затем, чтобы доставить удовольствие Рейтамире. Волкодав чужую женщину готов был со всем почтением именовать госпожой. Или даже государыней, если она была почтенна и многодетна. Но только не матушкой. Мало ли на кого она в Четырех Дубах показалась ему похожей. Мать у веннского мужчины оставалась от рождения и до смерти только одна. Этим словом соплеменники Волкодава не величали ни теток, ни даже родительницу жены...
Как и третьего дня, дверь им открыл молодой брат Никила. Он вежливо приветствовал гостей и провел их внутрь, и Волкодав, убедившись, что с его спутниками все путем, помчался в "Зубатку". Поэтому он не видел, как старый Ученик Близнецов, едва встретившись глазами с Сигиной, на мгновение замер от изумления, а потом сделал какое-то странное движение - ни дать ни взять собрался преклонить перед нею колени. Но не преклонил, ибо взгляд Сумасшедшей удержал его, словно ладонь, мягко опущенная на плечо.
У Кей-Сонмора был вид человека, приготовившего другу отличный подарок. Причем такой, который ни в коем случае нельзя вручать впопыхах, между делом. Того, кому он предназначен, следует должным образом помучить неизвестностью, истомить предвкушением и даже слегка попугать. Пусть-ка дойдет до состояния голодного, чьих ноздрей достигает влекущий запах еды: и мыслей на ином уже не сосредоточить, а чем именно пахнет - не разберешь! И как знать, в самом деле надо ждать приятного насыщения, или... Пусть, пусть вообразит неведомо что, разволнуется и даже заподозрит не очень добрую шутку!..
Вот чего-чего, а никаких подозрений Младший Сонмор от друга детства добиться не мог и сам знал, что не добьется. Всякий раз, с хитрым прищуром оглядываясь на горбуна, Луга видел на его лице лишь кроткую растерянную улыбку, полную беспредельного доверия. И хотя Кей-Сонмор - видит Священный Огонь! - ничего худого не замышлял против названного брата, его всякий раз охватывало чувство, похожее на стыд. За собственное крепкое, здоровое тело. За то, что он, если на то пошло, в самом деле мог бы сотворить с мастером УЛОЙХО что только хотел...
Не это ли наперед угадывал Сонмор, когда позволил наследнику обзавестись таким побратимом?..
Свита Младшего со смехом и шуточками покружилась по улицам, а потом, совсем неожиданно для УЛОЙХО, остановилась перед только что открывшейся "Сегванской Зубаткой".
И когда, твое сердце захлестнет темнота И душа онемеет в беспросветной тоске, Ты подумай: а может, где-то ждет тебя Та, Что выходит навстречу со свечою в руке?
Эта искра разгонит навалившийся мрак. И проложит тропинку в непогожей ночи... Ты поверь: вдалеке вот-вот зажжется маяк, Словно крепкие руки, простирая лучи.
Ты не знаешь, когда он осенит горизонт
И откуда прольется избавительный свет.
Просто верь! Эта вера - твой крепчайший заслон.
Даже думать не смей, что Той, единственной - нет...
Рейтамира перебирала струны нарлакской лютни, негромко напевая для десятка слушателей. По городу медленно, но верно расползалась весть, что в "Зубатку" каждый день ходит девушка, творящая складные песни на стихи знаменитого галирадца. Рейтамире даже успели дать прозвище, которое ее немало радовало и смущало: Голос Декши. Оказывается, кондарские ценители поэзии откуда-то знали, что одноглазому стихотворцу не досталось от Божьих щедрот ни слуха, ни музыкального дара. Многие пробовали сопрягать его строки со звучанием струн, но, кажется, ни у кого не получалось так, как у Рейтамиры. Вот и обзавелся Стоум дюжиной новых завсегдатаев, покупавших какое-то угощение только ради того, чтобы хозяин из трактира не гнал.
Поначалу он вроде не возражал против того, чтобы в "Зубатке" кроме аррантского грамотея подрабатывала еще и певунья. Действительно, по вечерам блюда в деревянной сушилке порой звенели и дребезжали от дружного хохота, когда Рейтамира, лукаво поблескивая глазами, дразнила гостей песнями наемников. Кто-то, о ком она предпочитала умалчивать, ловко подчищал непристойные вирши таким образом, что откровенную похабень заменяли остроумные и смешные намеки. Неотесанные подмастерья, набивавшиеся в "Зубатку" по вечерам, заворотили было носы. Потом как-то неожиданно поняли, что в облагороженном виде любимые баллады были еще забавнее прежнего.
Зато днем Рейтамира пела совсем другие песни. И слушать их собирались люди безденежные до того, что Стоум как-то раз попытался приказать своему вышибале не пускать их на порог. "С чего еще? - глядя на хозяина сверху вниз, проворчал хмурый венн. - Не шумят, не буянят..."
...Орава, поднимавшаяся по улице снизу, со стороны пристани, с первого взгляда показалась Волкодаву странноватой. Рослый, властного вида малый вел под уздцы ослика с неловко сидевшим на нем горбатым калекой. По бокам шагало несколько парней с мордами до того откровенно воровскими, что хоть за стражей сразу беги. А замыкал шествие старый знакомый - Тормар. Присмиревший, не поднимающий глаз. Спрятавший куда-то кожаную безрукавку - знак буйного удальца.
Волкодав взирал на приближавшихся совершенно бесстрастно. Он не знал Кей-Сонмора в лицо, но был наслышан.
Между тем Луга остановился возле гостеприимно раскрытой двери "Зубатки", легко снял УЛОЙХО с седла, и все общество проследовало внутрь мимо посторонившегося венна. Волкодав увидел, как переменился в лице Стоум, как мгновенно опустели два лучших стола, и понял, что не ошибся. В трактир снова пожаловали совсем не простые гости.
Служанки торопливо обмахнули начисто выскобленные столы и - вот уж чего в "Зубатке" отродясь не водилось - застелили их скатертями. Бородатый вожак привычно распоряжался, заказывая угощение. Свита устроилась на скамьях, а предводитель и его спутник, как пристало важным гостям, на лавке. Молодой горбун гладил тонкими пальцами браное льняное полотно скатерти и озирался, словно ожидая кого-то увидеть. Несколько раз его взгляд скользил по лицу Волкодава, но сразу отбегал прочь. Венн заметил на груди у калеки чеканную цепь, означавшую достоинство мастера ювелирного ремесла.
- Здесь человек, в котором Икташ не нашел слабины, - склоняясь к уху названного брата и заговорщицки блестя глазами, шепнул ему Луга. - Этот человек тебе подойдет.
- Который? - почти жалобно спросил УЛОЙХО. - Их здесь... И все такие... ну... такие все...
Маленький ювелир, больше общавшийся с камнями и дорогими металлами, чем с живыми людьми, никакого понятия не имел о воинских доблестях. А потому здоровенный мясник или пекарь впечатляли его куда больше, чем тот же худощавый, невысокий Икташ.
- А ты попробуй догадайся, который, - захохотал Кей-Сонмор. - Угадаешь - девять дней у тебя за мой счет будет служить... Ну? Согласен?
- Согласен, - сразу ответил УЛОЙХО. Надеяться на выигрыш было глупо, но даже и почти неминуемая ошибка дополнительными тратами ему не грозила. Так почему бы не попытаться?
- Эй, песенница! - зычно, во всю мощь голоса рявкнул вдруг Луга, и Волкодав повернул голову. Он уже привык, что время от времени в "Зубатку" заглядывали посетители вроде сегодняшних: с виду не знатные и не слишком богатые, но Стоум перед ними вился вьюном, и, верно, не без причины. Обычно эти гости держались тихо и мирно, разговаривали негромко и платили с отменной щедростью, не требуя сдачи. И к Рейтамире, не в пример одному подгулявшему стражнику, не приставали.
- Я слушаю, мой господин, - отозвалась молодая женщина. Волкодав, выкинув того стражника вон, терпеливо объяснил ей, что доверчиво спешить на оклик не следовало. А будут настаивать - отвечай, мол, чтобы прежде попросили разрешения у "брата", стоящего при двери. До сих пор довод неизменно оказывался убедительным...
На сей раз он не понадобился. Венн только отметил, что, обращаясь к Рейтамире, бородатый красавец одним глазом косил на него. Не иначе, испытывал. Зачем бы?..
- "Стрекозку" знаешь? - уже тише поинтересовался Кей-Сонмор. Волкодав хорошо видел, какая краска залила чистое лицо горбуна. "Стрекозку" знали все, начиная от прыщавых юнцов и кончая стариками, давно забывшими то, что юнцы только мечтали постигнуть. Худшее неподобие трудно было представить. Рейтамира заколебалась, но в воздухе блеснула золотая монета, подброшенная ловкой ладонью, и женщина тряхнула головой - только блеснули, скользя по плечам, тяжелые пряди волос. Проворные пальцы побежали по струнам.
Сидела, я, помню, в кустах у реки,
А рыба мои обходила крючки.
Вдруг вижу: стоит на прибрежной косе
Парнишка во всей, понимаешь, красе.
И чешет красавец на том берегу..
А что он там чешет - сказать не могу!
Кей-Сонмор первым взвыл от смеха и даже провел рукой по глазам, хотя ни до чего действительно смешного Рейтамира еще не добралась. Просто она, по своему обыкновению, пела совсем не ту "Стрекозку", которой от нее ждали. В той рассказ велся от лица парня, усмотревшего, как в мелкой заводи нагишом нежится девушка: зеленая стрекоза помогала повествованию, порхая по телу красавицы то туда, то сюда. Парень, конечно, горестно сожалел, что не может уподобиться стрекозе, - уж он бы, в отличие от глупого насекомого, знал, как поступать... И далее певец щедро делился со слушателями любовной наукой.
Рейтамира все перевернула вверх дном. Она складно и весело пела об упоительных мечтах, одолевших юную рыбачку при виде дебелого увальня. Народ стучал по столам кружками и топал ногами. Ценители утонченной поэзии, брезгливо потупившие было глаза, ухмылялись в открытую.
И вот на песке распластались штаны, Рубаха висит на кусте бузины... девичье сердечко щемит и поет, Все тело бросает то в холод, то в пот:
Вот-вот повернется... ой, мамочка-мать! А он, понимаете, снова чесать...
Волкодав, которому тоже было смешно и любопытно, внезапно насторожился: на улице определенно творилось что-то не то. Он перестал слушать песню и выглянул за дверь.
Человека, как раз свернувшего с торговой площади к ним на улицу, знал весь Кондар. Господин Альпин, будущий Конис, приходился ему родным братом. И притом младшим. Старший брат был весьма уязвлен величайшей, как он полагал, несправедливостью. В самом деле, ну какая беда, если он с юности только и знал заботы, что растрачивать рано доставшееся наследство?.. Кондар видывал правителей и похлеще...
Вот уже лет пять он усердно запивал обиду вином, но все не мог проглотить.
Любимым же развлечением Беспутного Брата (так называли его в городе) было переодеваться простолюдином, таскаться вечерами по шумным трактирам у пристани и, ввязываясь в кулачные потасовки, сворачивать челюсти и носы. Все трактирщики давно привыкли к нему и помнили, что он страшно сердился, когда его узнавали. То есть на самом деле не узнавали его только пьяные до изумления. Однако что ты будешь делать со своенравным вельможей, которому непременно нужно было бить бутылки, переворачивать столы и задирать подолы служанкам? Тем
более государь Альпин без разговоров оплачивал все расходы...
Беспутному Брату было, как говорили люди, сорок два года. Выглядел он на все шестьдесят: потасканный, вечно опухший, волосы неряшливыми клочьями чуть не по пояс. Щеки и лоб украшали недавно зажившие ссадины. Они казались геройскими следами очередной драки, но на самом деле ими не были. Когда старший родственник государя Альпина бушевал в каком-нибудь кабаке, никто, понятно, не решался поднять в ответ кулака, даже недавно прибывшие мореходы: люди сведущие успевали объяснить им, что к чему. Поэтому Беспутный считал себя великим и необоримым бойцом. Вот только стены и каменные углы уступать ему дорогу почему-то никак не желали.
Волкодав смотрел, как этот человек приближался к "Зубатке", и думал о том, что бесчинства Альпинова брата обыкновенно происходили поздними вечерами. К полудню он хорошо если просыпался. Что, интересно бы знать, нынче подняло его из постели в непривычную рань? И прямиком погнало сюда?..
Выходит, он поторопился, решив, что после появления Икташа его оставят в покое. Дудки! То есть Волкодав верил в благородных врагов, но самому ему они доныне редко встречались. По пальцам пересчитать можно. И в этом городе счет им не увеличится. Так значит, теперь на него еще и всесильного Альпина вздумали натравить...
Беспутный успел уже опрокинуть в себя несколько кружек, и теперь ему срочно требовалось добавить. Волкодав следил глазами за приближавшимся здоровяком и молча желал, чтобы ноги пронесли того хоть немного подальше. Например, в "Серебряный Фазан", ставший с некоторых пор более притягательным для пьянчужек...
Не повезло. Беспутный отшвырнул попавшего под ноги мальчишку- продавца, перевернув его лоток со сладостями (двое слуг, следовавших в приличном отдалении за господином, бросили обиженному монетку), и устремился прямо на венна.
Волкодав не стал отодвигаться с дороги.
- Погоди, любезный, - негромко и вполне дружелюбно сказал он Беспутному. - Ты малость ошибся. Тебе не сюда.
Его рука указывала в сторону "Серебряного фазана". И одновременно перекрывала вход в "Зубатку".
- Я слышал, сегодня там подают халисунское вино из ягод твила, вселяющее храбрость в сердца, - продолжал Волкодав. - Пойдем, я тебя угощу.
Когда-то давно, когда он только начинал подрабатывать вышибалой и собирал бесконечные синяки, Мать Кендарат, не одобрявшая таких заработков, все же сжалилась над совсем диким и глупым, по ее словам, учеником и дала ему несколько наставлений. Одно из них он и пытался воплотить в жизнь.
Глаза Беспутного Брата были когда-то карими, а теперь - неизвестно какого цвета. Одежда носила следы умелой починки: наверное, даже у Альпина не хватало средств каждый день заменять рваную. Полдень только что миновал, и потому наряд вельможи еще пребывал в достаточно пристойном виде. К вечеру замшевые штаны будут продраны на коленях, пушистая безрукавка - достояние старинного рода - засалена и выпачкана разной гадостью, а широкий плащ окажется сверху донизу распорот ударом ножа. На нем и так уже красовались два длинных шва, а после сегодняшнего плащ, пожалуй, отдадут какому-нибудь бедняку. Дыры от ножа казались Беспутному признаком доблести, а день, когда ему не портили наряда, - потраченным зря. Он не догадывался, что кровожадные головорезы, уродовавшие его одежду, больше всего боялись зацепить его самого. Ибо в этом случае пришлось бы не только отдавать назад деньги, но и отправляться куда-нибудь подальше Змеева Следа.
...Ошеломленный оказанным ему приемом, Беспутный дал взять себя под локоть и даже прошел с Волкодавом два шага в сторону "Серебряного Фазана". Но потом вспомнил, что явился сюда не за выпивкой, а ради вот этого вышибалы, о которого, как шепнули ему на ушко, стоило почесать кулаки. Он бешено рванулся:
- Прочь руки, ублюдок!..
Волкодав подумал о том, что распутство доконает Альпинова брата определенно не сегодня. Дряблое с виду, оплывшее тело рванулось неожиданно мощно. Волкодав еле успел слегка ослабить захват, чтобы вельможа, сохрани Боги, себе что-нибудь не сломал. Беспутный трепыхнулся снова, и Волкодав покосился на слуг. Те всполошились и чуть было не ринулись выручать своего господина, но вовремя поняли, что ему не чинилось вреда, и снова безучастно отстали. Особой любви к нему они не испытывали. Да и Альпин, если Беспутному легонько намнут бока, их не накажет. Они знали это из опыта.
Венн довел присмиревшего вельможу, как и обещал, до двери "Фазана". Здесь глядел за порядком даже не один,
а сразу два молодца. Волкодав, как и обещал, вынул из кошеля монетку:
- УГОСТИСЬ, добрый человек, и не держи зла. Вельможа остался туповато разглядывать лежавший на ладони полулаур. Волкодав решил не ждать, пока он придумает, как быть дальше, и вернулся на свое место. Он давно усвоил, что в таких случаях лучше всего было подобру-поздорову исчезнуть с глаз. А там пьянила, паче чаяния, отвлечется и позабудет.
В трактире царило веселье. Рейтамира только что кончила "Стрекозку", уже кем-то переименованную в "Рыбачку", народ пробивал ногами пол, по нарлакскому обычаю выражая полный восторг, и громко требовал еще чего- нибудь в том же духе. Волкодав слегка пожалел, что не успел дослушать, чем же там кончилось. Потом утешился: вряд ли Рейтамира исполняла свое творение в последний раз.
Она показалась ему очень красивой. Оживленная, раскрасневшаяся от всеобщего внимания и успеха. Совсем не та бессловесная, забитая сирота, которую им с Эврихом довелось спасти от засранца-мужа в безымянной деревне на берегу...
- Эй, венн! - окликнул его мужской голос. - Поди сюда, дело есть!
Волкодав сначала покосился на улицу, но не усмотрел никаких признаков затеваемого безобразия и решил подойти. Его звал молодой разбойник, сидевший со своим горбатым приятелем за лучшим столом. У горбуна был довольный вид человека, только что выигравшего спор.
- Садись! - сказал Кей-Сонмор. Волкодав сел вполоборота к двери. Справному вышибале не возбраняются разговоры с гостями, надо только, чтобы служба от этого не страдала.
Перед Лугой лежала на плоском блюде горка душистых блинов. Как раз когда подошел венн, сын Сонмора проверил пальцем остроту ножа, разрезал всю горку начетверо и придвинул к себе масло, смешанное с мелко нарезанной соленой форелью. Большинство нарлаков ело блины именно так, но Волкодав внутренне сморщился: чего ждать от беззаконного племени?.. Это ж додуматься надо, печь блин во всю сковородку, чтобы потом резать его на мелкие части...
- Мы тут наслышаны о тебе, - жуя, сказал ему КейСонмор. Ни один венн, даже очень голодный, не стал бы беседовать с набитым ртом, но Волкодав в своей жизни насмотрелся еще не такого. - Нам рассказывали, - продолжал Кей-Сонмор, - как ты задал перца недоноскам Тигилла. Это правда, что ты угробил его со связанными руками?
- Может, и правда, - проворчал Волкодав. Разговор
ему не нравился.
- Я знавал Тигилла, да не отринет его душу Священный Огонь, - сказал Младший. - Нужен великий воин, чтобы одолеть его так, как это сделал ты. А еще люди говорят, будто Канаон. сын Кавтина Ста Дорог, тоже был рубакой хоть куда. Так это, венн?
- Может, и так, - хмуро ответил Волкодав. - Людям видней. Это все, зачем я был тебе нужен?
Кей-Сонмор вдруг необыкновенно развеселился:
- Вот и батюшкин советник считает, что ты зря тратишь себя в этом клоповнике. Послушай-ка лучше моего друга, мастера УЛОЙХО: у него найдется для тебя работа получше...
Венн положил руки на стол, и УЛОЙХО сразу подумал, что об эти ладони можно было полировать изумруды. Венн внушал ему робость.
- Здесь не клоповник, - мрачно сказал вышибала. Он явно собирался встать и уйти.
Ювелир открыл рот говорить, но тут произошло неожиданное. Волкодав не то чтобы поднялся - слетел со своего места. И оказался возле двери чуть не прежде, чем сидевшие за столами успели что-то заметить. В следующее мгновение с улицы донесся глухой рык, и перед дверью вырос Беспутный. Волосы у него были всклокочены, а в руках он держал толстый кол, подхваченный неведомо где. Не подлежало никакому сомнению, что он благополучно пропил врученный Волкодавом полулаур и во зрелом размышлении счел, что венн его все же обидел. То ли тем, что не пропустил в "Зубатку", то ли тем, что не пошел пить с ним вместе. Беспутный пребывал на последнем пределе ярости и рвался внутрь с невнятным ревом:
- Убью!..
Кого именно он собирался убить, так и осталось неведомо. Он, может, и сам толком не знал. Однако вид детинушки вполне соответствовал словесной угрозе. Рейтамира испуганно прижала к груди лютню - свое единственное достояние, - и даже у Кей-Сонмора на мгновение остановилась рука, подносившая ко рту четвертинку блина. Его ребята выманили сюда Беспутного нарочно затем, чтобы УЛОЙХО посмотрел венна в деле. Теперь Луга старался сообразить, не слишком ли далеко забрела веселая шутка. Ладно, сказал он себе затем. Наслышаны мы про этого венна. А теперь и сами увидим, так ли горазд.
Волкодаву размышлять было некогда. Он и не размышлял, ощущая только досаду: неужели не мог сразу понять, что выпивоха вернется?.. Ишь, допустил отвлечь себя разговором, увести от дверей. Выпроваживай его теперь вон. А кабы прощения просить не пришлось у почтенных гостей за то, что позволил их напугать...
УЛОЙХО невольно втянул голову в плечи. Луга не впервые вытаскивал его, как он говорил, в шумную харчевню "проветриться", и всякий раз дело кончалось одним и тем же. Дракой с кровью и выбитыми зубами, причем Луга, как положено будущему Сонмору, обязательно бросался разнимать драчунов...
Тем временем страшный, в скользких лохмотьях сгнившей коры, кривоватый кол необъяснимо перекочевал из рук Беспутного в руки венна. Со стороны могло показаться, будто вельможа вприпрыжку обежал вышибалу кругом и жизнерадостно устремился обратно за дверь. Держа его за шиворот, венн бросил отобранный кол в черный угол, туда, где у выхода во двор хранили веник и поганый совок. Оплошность оплошностью, а безобразничать в трактире он никому не позволит. Вытащив Альпинова братца за порог (низенький был порог, не как в доброй веннской избе...), он без лишних слов распластал его на неласковой каменной мостовой.
Слуги уже бежали к своему господину. Один темноголовый, второй рыжевато-русый, они были похожи друг на друга, как близкие родственники: два губастых молодых остолопа, уже начавшие отращивать животы. Таких рабов Волкодав немало в своей жизни встречал. Привыкших жировать при незлом господине, точно коты, забывшие про мышей. Они никогда не бегут на свободу, а вздумай хозяин отпустить - в ноги бросятся, чтоб только от миски не гнал...
- Эй, громила! - сразу закричал на Волкодава темноволосый. - Убери-ка лапы, ты!.. Ты знаешь хоть, кого осмелился...
- И знать не хочу, - сказал Волкодав. - А только забрали бы вы его, от греха-то подальше! Второй надменно выпятил брюхо:
- Господин наш волен идти куда пожелает, и мы ему не указ!
Волкодав скривился в весьма неприятной улыбке:
- А я волен ему шею свернуть. И легонько нажал коленом на локоть задранной кверху руки, вдавливая в землю плечо. Никаких шей он ломать, понятно, не собирался, но вельможа взвыл. Рыжеватый
шагнул вперед:
- Да тебя за это...
Его голос прозвучал выше прежнего - к привычной наглости добавился страх.
- Ага, - кивнул венн. - Только меня еще поймать надо, а вот тебя точно на кол посадят: не устерег!..
Тут на выручку двоим рабам подоспел третий. Это был седобородый дядька весьма почтенной наружности. Волкодав не удивился бы, скажи ему кто, будто старый раб с пеленок ходил за хозяйским мальчишкой и до сих пор любил его, как любят непутевого сына. Он и теперь готов был заслонить рычавшего и барахтавшегося вельможу, если придется, собственным телом.
- Смилосердствуйся, добрый человек, не губи!.. - бухнулся на колени старик. До венна не сразу дошло, что дед просил не за себя. Однако узловатая рука уже гладила буйную вздыбленную гриву Беспутного: - Я тут, господин, я с тобой. Накажи меня, никчемного, не уследил за тобой, споткнуться позволил... Ишь ведь, мостовая-то какая здесь скользкая...
Волкодав выпустил вельможу, отступил на шаг прочь и стал ждать, что будет. Беспутный приподнялся на четвереньки, потом на колени. Старый раб обнимал его, ласково гладя по голове. Полупьяный вельможа пытался отпихнуть его, бормоча:
- Пошел прочь, ослиная задница... Я тебя выпороть прикажу...
- И прикажешь, добрый господин мой, всенепременно прикажешь. - Верный дядька уже помогал ему выпрямиться во весь рост. - Только, прошу тебя, давай сперва уйдем с этой улицы. Плохое здесь место, совсем не для таких красивых и важных господ... Грязь повсюду, и мостовая вся в лужах, прямо шагу не ступить... Ты же помнишь, господин мой, какой дождь всю ночь бил по крыше? Ну кто же ходит гулять после такого дождя?..
Молодые рабы присоединились к нему, и они в шесть рук взялись отряхивать одежду вельможи от воображаемой сырости. На самом деле людские ноги гоняли туда-сюда пересохшую пыль.
- А ты знаешь, добрый господин мой, я только что нашел маленькую монетку, выпавшую из твоего кошеля, - продолжал хлопотливо кудахтать старик. - Смотри, это целый лаур, добрый лаур, отчеканенный в виноградной стране. Ты помнишь Нардар, господин? Помнишь, как твой досточтимый батюшка, да обласкает его Священный Огонь, возил тебя к молодому конису Мдрию?.. Пойдем скорее, купим еще немножко вина! Ты выпьешь его под старыми вишнями, которые твоя добродетельная матушка посадила во имя души своего праведного супруга...
Голос был заботливый и веселый, но по щекам седобородого невольника текли слезы. Верный дядька подлез под руку хозяина, и тот, подпираемый с трех сторон, неверным шагом поплелся по улице прочь. Волкодав некоторое время провожал глазами рабов и их господина, не торопясь возвращаться в трактир. Окажись здесь Мать Кендарат, что, интересно, она сказала бы ученику?.. Волкодав со стыдом чувствовал - не похвалила бы...
Кан-киро, благородное кан-киро, трижды глуп тот, кто понимает его лишь как искусство сражаться!.. Именем Богини, да правит миром Любовь!.. Венн тоскливо вздохнул. Видно, священная мудрость Богини Кан так и останется для него недоступной. Век быть ему вышибалой корчемным. Не годен на большее.
Мыш вылетел из двери и сел ему на руку, озабоченно заглядывая в глаза... Волкодав погладил зверька, водворил его на плечо и шагнул через порог обратно в трактир.
Общая комната "Зубатки" встретила его мирным говором и смехом полутора десятков людей, занятых вкусной едой. На душе полегчало: гости не спешили испуганно разбегаться. Даже две няньки с детьми, заглянувшие побаловать малышей плюшками и печеньем Зурии... Потом его взгляд натолкнулся на широкую улыбку Кей-Сонмора.
- Вот видишь, Улойхо! - смеялся будущий Ночной Конис. - Кого бояться Вионе, если подле нее будет такой грозный страж? Это ты бойся, чтобы не полюбила его вместо тебя. Поди сюда, венн!
Волкодав нехотя подошел, кося одним глазом в сторону двери. Еще не хватало, чтобы его отлучка вновь кончилась непотребством. Он, правда, откуда-то знал, что Беспутный Брат не вернется. Вот если бы я еще раз его выкинул, точно вернулся бы. Еще более обозленным. С новым колом вместо отобранного. А уведенный бессильным стареньким дядькой - угомонится и заснет до утра, как чистый младенец. Почему так?.. Сумею ли я когда- нибудь такого достичь?..
Когда Волкодав снова сел на скамью, близорукий Улойхо наклонился присмотреться к Мышу, потом капнул масла на палец и протянул руку через стол. Подобное не всегда кончалось добром, но нынче маленький свирепый боец чувствовал себя в безопасности: не зашипел, не попытался взлететь, просто вытянул шевелящийся нос, принюхался к угощению и бережно слизнул его с пальца.
- Здесь, конечно, не клоповник, Друг венн, - продолжая прерванный разговор, сказал Кей-Сонмор. - Никто не хотел обидеть ни тебя, ни доброго Стоума. Просто мой батюшка научил меня знать всякий народ, чтобы с любым человеком беседовать согласно обычаю его страны. У вас ведь не принять заводить речи сразу о деле, не поговорив сперва о том и о сем...
Что-то смутно зашевелилось в памяти Волкодава при этих словах. Голос? Нет, не голос. Выговор?.. Лута словно бы решил помочь ему, произнеся:
- Но ты, венн, наверное, тоже странствовал немало, а потому согласишься со мной: всякий обычай хорош для той жизни, к которой привычен народ, его породивший. Так и тут. Вольно вам, веннам, не одобрять спешки, когда живете в лесу и нового человека видите однажды в полгода...
УЖ прямо - в полгода. Раз в месяц, а то даже и чаще, обиделся Волкодав и... вспомнил. И спросил себя, чего, собственно, ради они с Эврихом потащились в Кондар. Неужто нельзя было облюбовать другой город, хотя бы и за Змеевым Следом?..
- Три лета тому назад, - проговорил он медленно, - твой батюшка был уже умудрен годами, но обещал жить и здравствовать еще долго. И я рад, что у его мудрости есть достойные воспреемники.
- Тот раз ты отверг предложение, от которого у многих слюнки бы потекли, - усмехнулся Кей-Сонмор. - Что ж, мы с тобой гуляем по разным тропинкам, а лес большой... Скажи-ка лучше, выручишь ты моего побратима? Жене его защитник потребен.
Волкодав подумал о письме наемника Гарахара, отправленном галирадцу Неклюду. Тут дождешься, еще станут доискиваться, отчего не явились в Кондар шестеро лиходеев. А потом вернется Кавтин, застрявший в Четырех Дубах из-за покалеченного братишки, и государь Альпин, завершив Объезд Границ, пожелает проведать маленького любимца. А там, чего доброго, поймают беглого Сенгара, вздумавшего сунуться обратно в Кондар... "Венн? Какой венн? УЖ не тот ли, что возле Засечного кряжа жену от мужа увел?.." Не получалось неприметной жизни, хоть плачь. Волкодав хмуро подумал, что служба у горбуна всяко окажется денежной, чем в "Зубатке", кто ж к другому хозяину пойдет, заработок теряя! А значит, кошелек будет наполняться скорее, приближая покупку места на корабле. Однако для начала он все же спросил:
- Что за беда грозит твоей жене, почтенный мастер?
Деревянный меч размеренно возносился над головой. Вдох! Живительная сила, струившаяся с позолоченных солнцем небес, втекала сквозь дубовый клинок и проникала в ладони, чтобы искрящимся потоком излиться в низ живота. Выдох! Послушные ноги делали шаг, бросая тело вперед, тугая пружина воспринятой силы стремительно разворачивалась, возвращаясь сквозь руки обратно в кончик меча, и меч летел, рассекая невидимые препоны, чтобы наконец отдать все и замереть, глядя чуть вверх. Новый вдох!..
Дубовый клинок, один из двух, повсюду ездивших с венном, имел закругленные лезвия в полтора пальца толщиной. На первый взгляд лезвия выглядели безобидными - подумаешь, деревяшка! Чтобы понять ошибку, достаточно было послушать, как они свистели, взлетая и падая в руках Волкодава. Самый недоверчивый мог попросить у него меч и попробовать повторить.
Босые ступни венна скользили по утоптанной, засыпанной крупным песком площадке посередине небольшого садика. Именно скользили, словно по мокрому льду, не тревожа красноватых песчинок.
- Нас тоже учили такой походке, - сказала Виона. - Но только для плясок, а не для сражений. Вот, смотри!..
Вытянув из волос длинную шелковую ленту, она поднялась с плетеного креслица и, расстелив ленту по земле, быстро пробежала по ней.
- Видишь?
Движения молодой матери еще далеко не обрели прежней девичьей легкости, а ножки, привыкшие ступать босиком, были по настоянию заботливого мужа заключены в мягкие замшевые башмачки. Однако на шелковой ленточке не возникло ни складки.
- У тебя так не получится! - Виона проказливо показала Волкодаву язык.
- А вот и получится! - сказал он хозяйке. В такие мгновения он чувствовал себя мальчишкой. Нет, не тем озлобленным, диким и опасным юнцом, которого маленькая седая жрица пыталась учить Любви. Настоящим мальчишкой. Смешливым сорванцом. Навсегда, как ему раньше казалось, погибшим в свою двенадцатую весну. А вот теперь выяснилось, что добрый малец попросту спал, уязвленный колдовским ледяным жалом. Волкодав, ничего подобного от себя не ждавший, изумленно следил за его неуверенным пробуждением.
- Глянь вот!
Опустив меч, он на одной ноге пропрыгал по разостланной ленте, не помяв тонкого шелка.
- Тоже мне! - хмыкнул он в бороду, с торжеством косясь на Виону. И добавил с дружеской подковыркой: - Девчонка.
Она в самом деле была совсем еще девчонкой. Волкодав плохо определял возраст, но нипочем не дал бы Вионе больше семнадцати. А уж вела она себя в точности как ровесница мальчонке, которого он с таким удивлением в себе обнаружил. Слишком рано выдернули ее из детства в беспощадную взрослую жизнь. Танцовщица в храме, беглянка, рабыня, выставленная на торг... И вот теперь, на свободе, под защитой любимого мужа, она как будто добирала упущенное. И кому какое дело, что уже ворковал в люльке ее собственный сын...
Вот только на поясе у нее висел кинжальчик с драгоценной рукоятью работы мастера УЛОЙХО и длинным прямым лезвием, вполне способным убить. И Волкодав уже выяснил, что Виона владела им очень даже неплохо. Без промаха метала в цель и чертила в воздухе завораживающие узоры. Она объяснила свое умение танцами с оружием, происходившими в храме. Он ей не очень поверил, но допытываться не стал. Главное, сможет хоть как-то себя защитить, если вдруг что.
Он поначалу не испытал большого восторга, когда молодая хозяйка попросила его показать воинские упражнения. И что за радость смотреть, как на утоптанной площадке вертится, скачет, катится через голову и машет мечом полуголый мужик, взмыленный, облитый резко пахнущим потом?.. Ко всему прочему, любопытство Вионы заставило его вспомнить службу у кнесинки Елени, и воспоминания были не из приятных. Он даже пообещал себе ответить отказом, если Виона, подобно галирадской кнесинке, захочет у него чему-то учиться. Однако Боги миловали. Если государыню Елень влекло грозное обещание битвы, таившееся в каждом движении кан-киро, то госпожа Виона, насколько он понимал, в первую очередь видела красоту. Красоту совершенства, отточенного столетиями. И даже чем-то схожего с танцами, которым ее обучали в храме Богини Вездесущей.
Волкодав служил у ювелира уже несколько седмиц. Если светило солнце, Виона целые дни проводила в саду, возле малыша, что дремал в тени шиповника под присмотром бдительных нянек. Вот и теперь она шалила и дурачилась с Волкодавом, то и дело вызывая его на потешное состязание и мешая должным образом завершить воинское правило. По мнению венна, юной матери следовало бы занять себя чем-нибудь поспокойней -> шитьем там, вязанием, - но его мнения не очень-то спрашивали. А сама она... Ну что с нее возьмешь? Девчонка и есть.
Служба у него пока что была спокойная до неприличия, но бдительности Волкодав не терял. И, как положено телохранителю, первым заметил хозяина дома, вышедшего из двери.
- Госпожа, - сказал он негромко.
На людях Виона покрывала волнистые черные волосы нарлакским наметом, а оставаясь среди домашних - убирала по обычаю своей родины. Заплетала во множество мелких косичек и связывала эти косички в толстый пук прямо на темени, так что они валились во все стороны. Когда она побежала навстречу мужу, заплетенные пряди упали назад, покрыв спину до бедер. Мастер обнял Виону, застенчиво улыбаясь нянькам и Волкодаву. Юная жена была на полголовы выше его. Мастер, сутками не вылезавший из-за верстачка, был до того белокож, что казался бесцветным. Тело Вионы, родившейся на западе Мономатаны, отливало на солнце густой вороненой медью, зеленовато-голубые глаза казались двумя самоцветами в драгоценной оправе. Прожив с нею год в любви и согласии, родив сынишку, УЛОЙХО так и не привык к своему счастью. К тому, что именно он удостоен был первым и единственным постичь ее красоту. Ему все казалось - Боги могли бы найти такому сокровищу хранителя и получше.
А ну как Они распознают содеянную ошибку и надумают исправить ее?.. Если бы мастер мог видеть себя рядом с Вионой со стороны, он понял бы, как распрямляла и красила его любовь.
- Скоро я снова буду танцевать для тебя, - сказала Виона.
- Я тоже приготовил тебе подарок, радость моя, - ответил ювелир. - Оденься для гостя. Мы примем его у меня, в "самоцветной шкатулке".
Вот это Волкодаву уже совсем не понравилось. То не беда, полбеды, если девочка-хозяйка играет и резвится в саду. Тут все свое, тут и Домовой знакомый поблизости... если, конечно, водятся Домовые у беспутных нарлаков... Но вот показывать недавно родившую чужому человеку? Гостю неведомому? Оглянуться не успеешь, такую порчу наведет, что и пятками назад не отходишь...
Виона обрадованно чмокнула мужа в щеку и убежала одеваться. Служанки потянулись следом, не успевая за легконогой молодой госпожой. Венн досадливо опрокинул на себя ведерко воды, смывая пот, и полез в сумку за чистой рубашкой.
В "самоцветной шкатулке" мастера УЛОЙХО Волкодав до сих пор не бывал. Только знал, что имелась в каменном доме особая, любимая комната. Видел запертую дверь, когда в самый первый день осматривал все входы и выходы. Еще ему было известно - горбун в свое время немало трудился над внутренностью чертога. И вроде бы действительно создал нечто вроде драгоценной шкатулки, достойной вмещать чудеса его ремесла... Чудеса эти Волкодава интересовали меньше всего.
Идя следом за Вионой к заветной двери, венн все думал о госте, которого ожидал мастер УЛОЙХО. И о подарке, который у этого гостя, по-видимому, предполагалось купить. Да. Небось что случится, с кого спросят? С телохранителя. Прозевал, скажут. Недоглядел.
Слуга отворил госпоже двери, и венн шагнул в заповедный чертог.
...Так бывает с неопытными воинами, когда они рвутся вперед, стремглав вылетают из-за угла... и получают по- лбу хорошо если обухом, не острием... В комнате не было окон. Ее освещали две масляные лампы, искусно упрятанные в неровностях камня. Виона привычно зажгла их, и Волкодав воочию увидел факелы, дымно коптящие в полутьме подземелий... Юркий Мыш сорвался с плеча, метнув по стене крылатую тень... Впереди зазвенел по камню металл. Пещерное эхо донесло ругань, удары бичей и надсадный хрип десятков людей...
- Тебе нравится, Волкодав? - спросила Виона.
Ее голос порвал паутину, и морок распался черными клочьями, медленно отползая обратно в потемки души. Венн увидел - пещера была не настоящая. Мастер УЛОЙХО сотворил ее из обломков самородного камня, ловко подогнав их один к другому и пустив виться по стенам и потолку разноцветное переплетение рудных жил. Отличие от виденного на каторге состояло лишь в том, что дорогие камни покоились в гнездах породы не грязными бесформенными желваками, - заботливая рука отполировала и огранила их, научив таинственно мерцать на свету. Старому рудокопу, каким считал себя венн, это резало глаз. Он подумал и сказал себе, что продавцы камней и заказчики, приходившие к мастеру УЛОЙХО, вряд ли бывали когда-нибудь под землей.
Осмотревшись внимательнее, Волкодав заметил кое-что еще, из-за первоначального потрясения ускользнувшее от его взгляда. Низкий столик с удобным креслом при нем. И твердый кожаный короб на каменной полке, вблизи упрятанного светильничка. Насколько венну было известно, в таких коробах держали свой товар книготорговцы.
Он подумал о том, что супруг госпожи, обустраивая рукотворный занорыш, должно быть, все вызнал о подземной жизни камней. Во всяком случае, каждый самоцвет сидел именно в той породе, какая ему соответствовала. Наверное, горбун расспрашивал многих. Но не только. Скорее всего, еще и книжки читал...
- Тебе нравится? - не дождавшись ответа, повторила Виона.
Он неохотно проговорил:
- Я не люблю пещер, госпожа.
- Что с тобой, Волкодав? - удивилась она. - Только что девчонкой дразнил...
У него не было никакого желания что-то ей объяснять, и он снова отвернулся к стене. У пещеры ювелира было еще одно отличие от всамделишних подземелий. Чистота. Бережно подобранный пестрый камень был умытым и гладким. В Самоцветных горах даже самые красивые слои трудно было различить за пылью и грязью. Никто не протирал мокрой тряпочкой красные, зеленые, фиолетовые изломы, не останавливался восхищенно полюбоваться...
Отделка комнаты не была завершена. В углу лежало несколько приготовленных, но не установленных камней и при них - ящичек с опрятно убранным инструментом. Там же виднелась лесенка, поначалу воспринятая Волкодавом как необходимая рудничная принадлежность. И длинный кусок окаменевшего древесного ствола с корой и ветвями, еще не нашедший в этой странной комнате своего, только ему присущего места...
В отличие от Волкодава, Мыш сразу почувствовал себя дома. Тягостные воспоминания не беспокоили маленького летуна. Покрутившись туда и сюда, он облюбовал подходящий уступ, прицепился к нему... и немедленно облегчил животик, украсив драгоценный каменный ковер пахучим длинным потеком.
До сих пор он, что-то понимая своим звериным умишком, не позволял себе подобного в местах, где ему приходилось жить вместе с людьми.
Давно уже Волкодав не испытывал подобной растерянности! Позже он вспоминал, как первым долгом прислушался: не идет ли мастер УЛОЙХО? Об руку с уважаемым гостем?.. Пока он стоял столбом, Виона хихикнула, всплеснула руками - и стрелой выскочила за порог, звать служанку с тряпками и ведерком. Мыш сорвался с насеста и полетел было за нею, но потом вернулся к Волкодаву. Кажется, до него начало смутно доходить, что они были все-таки не в пещере. Он сел венну на плечо и потерся о шею, как всегда, когда ему случалось нашкодить. Перелететь на стену зверек больше не пробовал. Он не очень понимал, что же именно он сделал не так, только то, что лучше было не связываться.
И надо ли говорить, что к приходу хозяина дома все следы преступления были надежно замыты.
Гость оказался худощавым пожилым сегваном с длинными седыми волосами, по обычаю Островов собранными в хвост на затылке. За хозяином следовал телохранитель, тоже сегван. Он ощупал Волкодава взглядом, лишенным всякого дружелюбия. Венн никак ему не ответил, но про себя усмехнулся. Парень тащил большую плоскую коробку, явно принадлежавшую гостю. Хорош охранник, допускающий, чтобы у него были заняты руки!
Между тем сегван с уважением и любопытством обозревал внутренность "шкатулки".
- Ты, добрый мастер, конечно, бывал в рудниках? - спросил он, усаживаясь.
- Куда мне, - кротко вздохнул УЛОЙХО. - Я на улицу-то не каждый день выхожу.
Сегван развел руками с несколько преувеличенным удивлением:
- Откуда же ты так хорошо знаешь, как выглядят недра?
Мастер смутился, явно довольный похвалой:
- Да так... понемногу... от бывалых людей...
Волкодав стоял за спиной госпожи, скрестив на груди руки, и помалкивал.
Торговец камнями кивнул своему охраннику (или скорее просто слуге, как определил про себя Волкодав), и тот поставил коробку на столик. Сегван снял с шеи неожиданно длинный ключ и повернул его в маленькой скважине, отделанной потемневшим металлическим кружевом. Потом поднял крышку.
Виона восторженно ахнула. УЛОЙХО довольно улыбнулся. Сегван откинулся в кресле, радуясь произведенному впечатлению. Слуга-охранник пялился на богатство, принадлежавшее не ему. Опытные люди так себя не ведут, опять подумал Волкодав. Телохранитель, как все люди, имеет право любить или не любить самоцветные камни, никого это не касается, кроме него самого. Но позволять себя от службы отвлечь... Сам Волкодав внутрь коробки даже не покосился - смотрел только на хозяйских гостей.
- Мы вправим их в серебро, - говорил тем временем ювелир. - И сделаем тебе ожерелье. Или диадему. Возьми, приложи к волосам!
Бесчисленные косички Вионы были спрятаны от чужих мужчин под намет; впрочем, нарлакский убор мономатанской уроженки неизменно получался больше похожим на тюрбан ее родины. Виона потянулась к коробке и вынула из черного замшевого гнезда кусочек то ли моря, то ли небес, горевший льдисто-голубым звездным огнем. Она держала искрящийся камень так осторожно, словно тот в самом деле был хрупкой, готовой рассыпаться льдинкой. Она приложила его к темно-синему шелку намета, охватившему смуглый лоб, и сделалось ясно, что именно там и было ему самое место. Лучшего не придумать.
Слуга торговца оторвался наконец от завороженного созерцания блестящих топазов. Теперь он алчно таращился на Виону.
Его хозяин тоже откровенно любовался молодой женщиной, но скорее отечески.
- Эти камни, - сказал он, - обретены под Большим Зубом, в сорок третьем нижнем ярусе. Гранил же их, как я слышал, сам несравненный Армар.
Никто не сказал бы по лицу Волкодава, чтобы для него что-то значили эти слова. Мастер УЛОЙХО потянулся к ящику с инструментами и вытащил деревянный футляр. Сверху этот футляр был сплошь исцарапан - сразу видно, не без дела валяется, - но зато внутри оказался выложен бархатом. В пухлом бархате, само похожее на сверкающую драгоценность, покоилось большое двояковыпуклое стекло в металлической оправе. Рядом со стеклом лежала удобная деревянная ручка. Ловкие пальцы горбуна живо присоединили ручку к оправе.
- Ого, вот это диковина! - торговец камнями даже наклонился вперед. - Что это у тебя, добрый мастер УЛОЙХО? УЖ не магическое ли зерцало, позволяющее заглянуть в самую душу камней?
- Почти угадал, - засмеялся маленький ювелир. - Это в самом деле очень редкое и дорогое приспособление. Ему присуще свойство многократно увеличивать каждую мелочь, на которую сквозь него смотрят, равно подчеркивая и достоинства, и недостатки. Такие стекла шлифует в Галираде славный мастер Остей, и я знаю, что многие ремесленники вроде меня стремятся ими обзавестись.
Славный мастер Остей!.. Волкодав опять остался внешне совершенно невозмутимым, но на душе потеплело. Вот так живешь и не знаешь, где подкараулит тебя западня, плод стародавней вражды, а где, наоборот, бессловесная вещь покажется приветом от друга...
- Можно?.. - протянул руку сегван. И принялся увлеченно созерцать собственные камни, время от времени качая головой и щелкая языком. Потом он сказал: - Такое стекло и мне, скромному купцу, принесло бы немалую пользу. Много нынче развелось людей, склонных к обману, а сколь искусны бывают творцы подделок, не мне тебе объяснять. Ты позволишь не откладывая обмерить твое зерцало, чтобы я мог заказать подобное ему для себя?
УЛОЙХО с сомнением пожевал губами.
- Обмеряй, мне не жалко, - сказал он затем. - Можешь даже снять слепок. Но заказывать лучше погоди, пока судьба не заведет тебя в Галирад. Иначе зря деньги потратишь. У нас в Кондаре, как тебе известно, тоже варят очень хорошее стекло, но подобной работы повторить не умею